Взрыв на Тереке




Взрыв на Тереке

Захарка Руднев называл этих чеченцев обыкновенными
скотокрадами. Они же считали себя воинами ислама. А в российских газетах
их именовали членами незаконных вооруженных формирований. Вооруженные,
как спецназовцы, они регулярно ходили за Терек, а, возвращаясь,
бахвалились, что занимались не только кражами.


Захарка знал все это в подробностях, потому что его
мама, Наталья, и в тридцать пять слыла красавицей. Когда их дом после
ухода русских войск сожгли (за просто так), чеченец Лом купил ей другой,
поскромнее, став ее «властелином».


Лом, по-чеченски Лев, рассказывал Захару, что
получил имя царя зверей в память о предках, пришедших из Аравии
осваивать ичкерийскую землю. Но мать, стыдясь тринадцатилетнего сына,
что стала наложницей бандита, шепотом рассказала Захарке, как эти земли
приводили в божеский вид терские казаки, а коренные чеченцы тогда были
жителями гор. Мальчишка знал это и сам. Станицы Старо-Щедринская,
Гребенская были родиной его предков, где в свое время казаков извели как
класс. Что такое «класс», Захарка помнил со школы. В последнюю
русско-чеченскую войну в Старо-Щедринской жил-поживал только один
русак-алкоголик, сын которого принял мусульманство и снайперил у
Дудаева. Захарка узнал об этом из рассказов Лома, в обычае которого было
соврать, приукрасить. Чеченцы, как малые дети, часто самообманывались,
выдавая желаемое за действительность.


Когда российские войска по приказу Москвы ушли из
Чечни, наступило время невообразимого пиратского пиршества. Лежа в
комнатке дома, купленного врагом, слушая доносящиеся из-за стены песни и
пьяные разговоры (когда по-чеченски, чаще по-русски), Захарка думал,
что тем русским воинам, кого он лично знал, не дали победить. Гости Лома
кричали, что настанет час, когда «рыжих псов» окончательно, как из
Чечни, погонят с Кавказа. Воцарится великое исламское государство.
Больших сражений не будет. Партизаны, словно дикие пчелы, измотают
полудохлого русского медведя, и он, косолапя, умчится к себе на Север
околевать.


Захарке не надо было в эти минуты быть среди
гуляющих от души боевиков: он и так знал, что мать, как и полагается в
чеченском доме, стоит где-то за их спиной с полотенцем в руке, следя за
лицом Лома, чтобы мгновенно исполнить любое его желание. «Рабыня! —
беззвучно кричал в темноте Захарка. — Кого рожает рабыня? Неужели только
раба?!»


Все, что писалось в умных книгах, которые он любил
читать до войны, оказалось беспредельным враньем. Ничего не было — ни
любви, ни жалости к людям! Особенно врали про жизнь кинофильмы: чтобы
спасти горстку обыкновенных людей, высаживались десанты, куда-то
обеспокоенно звонил президент. Ничего подобного не наблюдалось в
действительности. Как только скрылся в пыли последний российский бэтээр с
людьми на броне, в Чечне началось уничтожение русских. Кому в мире было
дело до этого? Классную руководительницу Захарки разрубили топором, а
ее ребеночка, «пожалев», задушили телефонным проводом. На русских
отыгрались сполна. Теперь в бывших казачьих станицах была новая мода:
отбирать пенсии у тех, кто получал их на Ставрополье. Если русские
сопротивлялись, их убивали, включали газ — все следы преступления
уничтожал пожар.


Жаловаться было некому. Когда Захарка слышал по
московскому радио мудреные рассуждения о демократии, о каких-то
правозащитниках, об успехах борьбы с преступностью в Чеченской
Республике, то смеялся как сумасшедший.


И еще он остервенело дрался на улицах. С
отчаянностью обреченного, нося синяки и порезы с гордостью, как ордена.
Чеченские пацаны набрасывались только стаей, а он отбивался как мог.


Лом, перевезший его с матерью сюда, в незнакомое
место, не вмешивался. Он желал только тела Натальи. Бежать ей с Захаркой
было некуда. В России ее с сыном никто не ждал. Душа Натальи давно уже
приказала долго жить, а тело принадлежало Лому, пахнущему не волком, как
он любил хвастаться, а бараниной, которую Наталье приходилось готовить
днем и ночью, потому что Лом никогда не приезжал один.


Дом, где с недавних пор жили Наталья с Захаркой,
был невелик, но с добротными подвалами. Прежний хозяин-казак был
виноградарь, каких поискать. После его гибели жена откупилась от злодеев
убыточной продажей дома и ушла, не оглянувшись, будто и не жила тут.


В подвалах, помимо старого чихиря, теперь Лом
хранил оружие, боеприпасы, взрывчатку. Все это привозили, увозили такие
же, как он, крепкие бородачи в камуфляжах.


А вот сегодня вечером на джипах приехали только
одетые в черное! Наталья носилась по дому как угорелая. А боевики, зная,
что она не жена, весело ее подгоняли. Захарка знал: «хазки» по-чеченски
— говно молодого поросенка, и это слово стремительно летало между
переговаривающимися боевиками. От ненависти к ним Захарка только нервно
жмурился, словно не хотел глядеть на огонь, который его заставили
разжечь и поддерживать во дворе.


Захарку уже давно не интересовало, в какой стороне
Москва, но когда боевики в черном, вытащив из подвала несколько ящиков,
стали набивать патронами автоматные рожки и несколько раз упомянули
Москву в разговоре, он снова о ней подумал. В школе, куда Захарка дорогу
давно забыл, их учили любить Москву, рассказывая о ней, как о чем-то
светлом, драгоценном, даже святом. Песню про Москву в первом классе
заставили выучить. Слов он теперь не помнил! Когда российские военные, с
которыми Захарка любил общаться, бросив заставы на Тереке, стремительно
ушли, он впервые стал думать о Москве и о них, как о чужом далеком.
Потом он пытался оправдать их отъезд.


Особенно хорошо Захарка относился к собровцам.
Когда они приезжали на бэтээре в станичную баню, обязательно угощали его
и других детей — всех без разбора — простенькими конфетами,
поливитаминами, катали казачат на технике, показывали приемы рукопашного
боя. Их с окраины станицы вывели много раньше, чем российская
группировка оставила Чечню. О собровцах из Сибири Захарка вспоминал с
теплотой. На них, особенно перед ночной работой, тоже бывала черная
форма, подчеркивающая стройность, мужественность и силу.


Захарка поворошил угольки в костре. Из темноты на свет вышел чеченец, молодой лицом, но с седой бородой, сказал, улыбаясь:


— Красивая девка Наталка.


— Она не девка. — Подросток вступился за мать. — Женщина она.


— Красивая. Очень, — продолжал разговор боевик в
черном. — Молодец Лом. Надо, чтобы у каждого чеченца была такая Наталка.
Мы заслужили.


Захар решил дальше молчать. Громко кричали цикады.


— Ты бы принял мусульманство, — посоветовал боевик.


— Бога нет, — протяжно и тихо сказал Захарка.


— Неправда твоя, — ответил чеченец.


— Если бы он был, вы, боевики, давно бы подорвались на минах или утопли в Тереке.


Захарка, светловолосый, худой, долговязый, думал,
что его ударят, запинают ногами, но боевик засмеялся, одобрительно
хлопнул его по спине.


И мальчик понял, что сегодня в доме очень опасные люди.


— Мы уважаем казачество! — сказал чеченец. — Вы —
серьезный противник. Слава Аллаху, у вас нет денег, чтобы
организоваться. Честным путем их не заработаешь, а вы воспитаны в
честности.


Боевик поклацал затвором своего автомата и ушел в дом, где в этот раз было нешумно. Никаких песен, громких тостов.


Все, кто приехал с Ломом, были от двадцати пяти до
тридцати лет — легкие, точные в движениях, затянутые в «разгрузки»,
обвешанные оружием, с которым обращались уверенно и любовно. Никто не
обнажал ножи, не кричал исступленно «Аллах акбар».


Сначала эти люди побывали с Ломом в подвалах, потом
сели к столу, выставив немногочисленную охрану. Над матерью Захарки они
шутили недолго — поиграла нерастраченная мужская сила и спряталась.


«Зачем они приехали?» — Захаркой вдруг овладела
тревога. Он знал, что Лом часто ходит за Терек, угоняя дагестанский и
казачий скот. Вестей с того берега практически не было. Те из русских,
кто бывал в Кизляре, хранили молчание, опасаясь сотрудников чеченской
национальной безопасности.


Иногда мать, перед сном, жаловалась Захарке на свою
судьбу, на нежелание жить, говорила, что живет по привычке. И просила у
сына прощения. Тогда он уходил на Терек и слушал его холодно-величавый
гул, вспоминал отца, которого бандиты убили еще до войны, отбирая
новенький мотоцикл. Тело так и не было найдено. Но Захарка чувствовал:
оно в Тереке — привычной казачьей могиле. Мать говорила, что
когда-нибудь возле суровой пограничной реки соберутся все православные
священники России и отслужат панихиду по тем, чьим последним прибежищем
стали глубокие, бурные, сокрывшие многие чеченские преступления воды.


Мать то выбегала во двор, теперь свободный от
боевиков, то исчезала в доме с ярко освещенными окнами. Тускло-желто,
как волчий глаз, светила в небе луна. Проскакал по острым верхушкам
тополей ветерок.


Похожая на ласку, такая же быстрая, снова выскочила
из дома мать, присела возле костра, протянула к огню руки, словно
просила помощи.


— Кто они? — негромко спросил Захарка о боевиках. — Зачем приехали?


— Диверсанты Хаттаба, — равнодушно ответила мать. — Ночью уйдут за Терек — убивать милиционеров на блокпостах.


— Наталка! — прокричал, открыв окно, Лом. Мать
только и успела погладить Захарку по голове. «Зачем я живу? — думал
он. — Зачем мне эта луна? Весь этот мир? Может, в эти минуты на золотую
монету в небе, как и я, в далекой непонятной Москве смотрит девочка,
предназначенная мне судьбой?»


Чеченских боевиков, он посчитал, было двадцать два
человека — уверенных в своих силах, беззлобных, как и полагается
профессионалам. Живя на войне, Захарка давно разобрался, что ветераны
боевых действий спокойны, на отдыхе мечтательны, а в сражении опасны,
как бритва. Сея вокруг себя смерть и разрушение, каждый стоит десятерых.
«Значит, в доме ночуют не двадцать два, — подумал он, — а двести
двадцать боевиков-диверсантов, собирающихся отнять жизнь у российских
милиционеров».


Вход в подвал никем не охранялся. Там, он знал,
лежали несколько танковых снарядов, которые привезли неделю назад ночью.
В нескольких ящиках Лом хранил гранаты Ф-1, РГД-5. Захарка умел
обращаться с ними. Научился за годы войны. Не раз кидал их, найденные
возле станицы, в Терек.


Захарке, с особенно острой тоской вспомнившего
убитого чеченцами отца, больше не хотелось, чтобы Лом терзал тело его
матери, чтобы боевики в черном отрезали головы русским. Как тень,
проникнув в подвал с боеприпасами, он тихонько вскрыл ящик с гранатами
и, взяв Ф- 1, перекрестившись, выдернул чеку…


На милицейских вышках в квадрате «X» был отмечен за
Тереком большой силы взрыв, осветивший ночное небо. В сводках
разведывательных служб об этом факте долго ничего конкретного не
сообщалось. На чеченских базарах же много судачили о том, что российская
ФСК провела успешную акцию против диверсантов Хаттаба.

В. Носков

FacebookTwitterGoogleVkontakteOdnoklassniki


Добавить комментарий

Войти с аккаунтом:



Группа ВКонтакте