Среди воинов, награжденных орденом Мужества, парень из рабочего поселка Каргаполье Николай Васильевич Шевяхов. Он награжден за штурм бандитских формирований в Грозном. Это было в 1999 году, а награда нашла Николая только в 2001 году. Губерна­тор области Олег Алексеевич Богомолов торжествен­но вручил ему эту награду. Шевяхов дважды побывал в Чечне. Сегодня он рассказывает об этом.

В декабре 1999 года 276-й Уральский полк занимал позиции в Старопромысловском районе города Грозно­го, со стороны стадиона. Основная масса бойцов были тюменцы и курганцы. Перед тем, как штурмовать город Грозный, открыли три коридора, чтобы мирные жители могли выйти из города.

Бои шли ожесточенные. 27 января наша боевая маши­на пехоты осталась без связи. Часов в 11 дня стали проби­ваться к своим, а боевики старались нас перекрыть: вели отчаянный огонь. Но мы пробились, вырвались из-под огня. Подходим к одному зданию, на девятом этаже горит свет.

Кто там — не знаем. Но выхода нет. Стучим. Когда услыша­ли русский разговор, поняли, что свои. Переночевали.

На следующий день на улице два чечена шквальным огнем бьют из пулеметов. Меня ранило в ногу, а шедшего за мной, в плечо. Пролежали часа три. Боевики стали продвигаться к нам. И тогда Омский ОМОН нас буквально вытащил из пекла.

А обстрел почти не прекращается. Дотащили до нашей позиции. Сутки лежали в здании, такой сильный шел обстрел: то пулеметчики, то снайперы хода не дают. К нам принесли еще троих раненых.

На следующий день, в 12 часов, пришла машина медиков. Нас понесли к ней. Опять сплошной стеной огонь из автоматов. Того парня, что меня тащил, ранили в руку.

Нас на вертушке отправили в Моздок, а потом в Пи­тер. Там месяц пролежал, вылечили. Мне дали отпуск, а после него снова вернулся в полк.

Теперь уже служил в комендатуре Ачхой-Мартана. Как- то в одном селении, кажется название «Марьина роща”, после зачистки спустились в подвал, там полно народу, видим девчушка лет десяти с раной на лице. Девочку вме­сте с матерью накормили и отвезли в отряд, а потом на вертолете отправили в госпиталь. Мать в порыве благо­дарности пыталась нам деньги дать. Мы ей достойно отве­тили, что не за деньги воюем здесь.

Позднее узнали, что девчонка вылечилась, и как-то бойцы из нашего батальо­на встретили ее вместе с матерью в том же селении в один из приездов. Было очень приятно, что все у них обошлось.

Конечно, в Чечне и климат другой, и местность дру­гая. Летом жара до 57 градусов, а ночи — сырые, холод­ные. Зимой снега почти нет, грязь и слякоть.

Ночи такие темные, что выйдешь из землянки, а назад с трудом об­ратную дорогу найдешь, сплошной стеной темнота, хоть глаз выколи. С питанием, в основном, было сносно, но часто привозили кильку в консервах, ее мы меняли у ме­стных жителей на зелень.

Постоянная проблема была с водой. Такая жара стоит, что термометр за 50 зашкали­вает, воды во фляге — раз попить, но ко всем этим трудно­стям привыкаешь, и они уже терпимыми кажутся.

Многое пришлось испытать и пережить, но спокойно на душе оттого, что мы, уроженцы Зауралья, в этих боях и сражениях воевали, не считаясь с трудностями. Пусть и кровью своей заплатили, здоровьем, а некоторые од­нополчане и жизнью, но не посрамили чести своей и до­стойно несли нелегкую армейскую службу в Чечне.

Николай Шевяхов

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

Документальные любительские кадры времен второй чеченской войны, снятые бойцами 276 МСП. После штурма Грозного.

Во время первой чеченской кампании, доблестный 276 уральский мотострелковый полк восстановил свои силы и снова пошли на Грозный, мстить за погибших ребят.

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

Солдатам и офицерам 276-го Екатеринбургского мотострелкового полка посвящается

276-й мотострелковый полк в составе двух мотострелковых батальонов, одного танкового батальона, дивизиона САУ, минометной батареи, разведроты, ремроты, РМО, роты связи, комендантского взвода и других подразделений – всего около 1200 человек – 23 декабря 1994 года погрузился в Екатеринбурге на эшелоны и двинулся на Чечню. Через 2 дня был уже в Моздоке, еще через 2 дня вступил в боевые действия. Первый серьезный бой принял за Садовую (на подступах к Грозному), где сгорела танковая рота и несколько БМП.

В новогоднюю ночь 1995 года полк участвовал в штурме Грозного. Батальоны входили по Лермонтовской и Первомайской. 10 февраля, измотанный непрерывными боями, полк передал позиции и блокпосты «вэвэшникам» и вышел из Грозного «на отдых»: людей бросили замерзать на Терском хребте.

Я – студент истфака МГУ. Вырос в военной семье: отец, дед, прадеды – офицеры. Отслужив срочную и желая доказать свою независимость, поступил в гражданский вуз, однако скоро понял, что карьера ученого меня не прельщает. Захотелось послужить еще годик, чтобы решить окончательно, продолжить мне семейную династию или не стоит. Так осенью 1994 года, уже на IV курсе, взял академотпуск и завербовался на контрактную службу в Российскую армию.

До января 1995 года служил на Урале, в своей родной части. А 10 февраля 1995-го по собственной просьбе был командирован в Чечню.

Пятая война

Прилетели мы в Моздок. Мы – это 23 добровольца-контрактника из Екатеринбурга. Я – старший команды. Направлен на замещение вакантной должности замкомвзвода в одной из рот 276 мсп. Команда состоит в основном из ребят лет 30–40, но одному, самому старшему, – 47. Почти все – с боевым опытом. Главным образом, конечно, «афганцы». Но есть и другие: «абхазцы», «карабахцы», «ошцы». У некоторых это не вторая, а третья, четвертая или даже пятая война.

Мне же – всего 23, я молод и беззаботен, и это мое боевое крещение.

С нами прилетели «спецы» из Асбеста, а также группа офицеров, как и мы, присланных для пополнения 276-го полка. Офицеры скучковались в сторонке.

В основном это были «пиджаки»: лейтенанты-срочники, призванные на 2 года после гражданских вузов для замещения должностей командиров взводов, которые до них занимали кадровые офицеры. Можно понять, что именно взводные составили подавляющую долю в потерях среди офицерского состава в боях за Грозный. Бедолаги переминались с ноги на ногу и у всех было одинаковое выражение в глазах: «Как это я дошел до жизни такой?..»

Пока они озирались, «спецы» куда-то дружно убыли организованной толпой, а контрактники принялись разгружать «гуманитарку», которой был набит до отказа наш Ан-12. Мы передавали по цепочке ящики и складывали их штабелями у трапа. Последним выгрузили готового в стельку немолодого капитана-доктора. Отставник, «афганец», взыграла у него в душе обида за державу, записался добровольцем – воевать Чечню. Доктора бережно уложили на штабель «гуманитарки» и оставили отдыхать.

Через минуту подкатил замызганный «уазик», из него высыпала могучая кучка полковников и подполковников весьма бравого вида. Нас построили, и один из них задвинул речь, из которой мы узнали, что прибыли в Моздок (а мы думали – в Сан-Франциско!), в Северную Осетию, и сегодня же первой «вертушкой» нас доставят в Грозный.

Также нам сообщили, что Чечня – это зона вооруженного конфликта, где запросто могут убить, и что еще не поздно передумать. Те из контрактников, кто не уверен, что сделал правильный выбор, пусть лучше прямо сейчас выйдут из строя, и они будут немедленно, этим же «бортом», доставлены обратно в Екатеринбург, где смогут подать рапорта об увольнении, и т. д. и т. п.

Естественно, строй даже не шелохнулся. Не для того мы столько дней через все бюрократические преграды сюда прорывались, чтобы спектакль устраивать. Да и грех нам, волкам стреляным, псам войны, за спинами 18-летних срочников дома отсиживаться. Чечню надо как следует наказать, чтобы другим неповадно было. И нам не терпится этим заняться.

Из строя вдруг бухнула разнузданная реплика: «На х… надо! Нам и здесь за…сь!».

Бравый полковник ничуть не рассердился, а отечески нам заулыбался. Он рассказал, что 276-му здорово досталось (потери свыше четверти личного состава), но что это замечательный – лучший в группировке! – полк, разведрота которого брала дудаевский дворец…

Надо ли говорить, что ни в этот день, ни на следующий мы в свою часть так и не попали.

Первые трупы

… И снилось мне, что опять летим это мы на Ан-12, иллюминаторы все разбиты и по салону разносится холодная мокрая дрянь со снегом, набивается в глаза, в уши, за шиворот.

Выбивая зубами марш, я проснулся и вспомнил, что лежу на расстеленной на бетонном полу плащ-палатке в гигантском, продуваемом всеми ветрами ангаре без окон и дверей. Крыша ангара похожа на шахматное поле, сквозь белые клетки которого прямо на рожу мне сыплется та самая мокрая дрянь со снегом. Горло болит, голова болит, нос не дышит, глаза слезятся… Простудился чудо-богатырь.

Кряхтя и превозмогая немочь, лезу в вещмешок. Сожрал сразу две таблетки – аспирина и бисептола, – отхлебнул из фляги ледяной водки и, откинувшись на спину, замер, тяжело дыша… Отдохнув немного, «причастился» еще раз, закурил и принялся обозревать вверенные мне войска.

Братва в муках пробуждалась, ворча и громыхая под сводами стылого ангара сердитым матом. Быстро развели костер и сварили в большом ведре суп из сухпая.

Позавтракав, я отправился на поиски диспетчера: узнать, как там у них насчет обещанного «борта» на Грозный. Диспетчер отыскался без труда, однако выяснилось, что «борта» пока не предвидится. Может быть, вечером, а может, и завтра… «Куда вы, собственно, так торопитесь, молодой человек?»

Я отправился «домой» в ангар. Подходя, увидел, что мои бойцы разгружают огромный вертолет с «грузом-200».

Не знаю, кто придумал красивую сказку о «цинковых гробах». Убитые были завернуты в шинели, плащ-палатки, одеяла и просто куски брезента. Многие изуродованы ужасно, а некоторые – как будто уснули. Это были первые увиденные мною трупы, и меня слегка затрясло.

Мои контрактники укладывали тела в КамАЗ и спорили, полетят они на этом вертолете или на другом, который стоял на соседнем пятачке и из которого вылезали какие-то русские бабушки и дедушки – беженцы. Последним вылез худющий солдатик в грязной шинели и с рукой на перевязи. Он глядел вокруг безумными глазами и, кажется, не верил своему спасению.

Раз сегодня мы никуда не летим, отправляемся в гости к вертолетчикам, пригласившим нас «на четыреста капель». Этой ночью один из экипажей сбили над перевалом, и еще неизвестно, кто выжил. По этому случаю летуны были ужасно злы и желали нам поскорее добраться до чеченцев, чтобы вырезать их всех до единого и поголовно: и мирных и немирных. Главное – мы договорились, что завтра утром они организуют нам «борт».

Нас не дождались

«Борт» оказался таким крохотным, что мы все едва смогли в нем поместиться. И все-таки мы залезли в него, и через полчаса я уже представлял пополнение командиру полка полковнику Сергею Б.

«Взвод! Смирно! Равнение на середину!» – безупречным строевым шагом (учили!) подлетаю к полковнику и докладываю. Полковник – плотный сорокалетний человек с усталым лицом и в простом танкаче без знаков различия. «Не кричи, пожалуйста…» – поморщился, протягивая руку. Поздоровались.

«Разрешите дать команду «Вольно»?» – растерянно пробормотал я. «Да», – махнул рукой командир. Строй сам собой распался, люди обступили его полукругом, и комполка стал говорить: хорошо, мол, что приехали, молодцы, сейчас вас накормят и распределят по ротам. Грозный уже практически взят, позавчера полк был выведен из города, и сейчас КПП – в Северном, а батальоны – в горах к северо-западу от аэропорта, на Терском хребте.

Что ж, не успели. Грозный уже взят, и сделали это те самые 18-летние оболтусы, которым мы приехали помогать. Теперь, по словам полковника, нас ждали Аргун, Гудермес, и Шали, и горы на юге Чечни.

Со взятием Грозного закончилась война открытая, позиционная и началась война подлая, хитрая, партизанская и диверсионная. Если в Грозном брали русским упрямством и отвагой, то в «зеленках» и в горах потребовалась хитрость плюс еще раз хитрость. Позже многие солдаты, пережившие новогодний штурм Грозного, признавали, что, несмотря на ужасные потери, воевать там было проще.

Первый бой

Спустившись 18 февраля в долину между хребтом и северными окрестностями города, мы рассыпались блокпостами по всем этим «зеленкам», представлявшим собой лабиринты арыков, лесополос, виноградников, садов, личных дачных участков со множеством одно- и двухэтажных строений. Если на перевале мы утопали в снегу, то, спустившись в долину, попали в лето.

Группировка духов вырвалась из кольца внутренних войск в Грозном, и часть из них растворилась в этом районе: отдохнуть, отожраться-отоспаться и разбежаться по домам, чтобы затем вновь сформироваться во множество мелких мобильных банд. «Е… ть конкретно, все, что шевелится!» – таков был инструктаж, который наш ротный дал перед выступлением.

Наша 8-я рота тремя блокпостами повзводно оседлала на перекрестках одну из дорог, ведущих в аэропорт Северный. Интервал между взводами – 1,5–2 километра. С трех сторон вплотную – сплошная стена «зеленки». На моем блоке с одной стороны – виноградники, с другой – дачные садовые участки. Эту «зеленку» мы немедленно, до наступления темноты, бросились минировать ручными гранатами и «сигналками» на растяжках. Нарыли окопов, щель на случай минометного обстрела, закопали БМП в капониры, расставили пулеметы на близлежащих крышах. В общем, приготовились к ночи.

Мы поселились в маленьком домике у чеченца по имени Рамзай. Парень он вполне приличный. Каждый день уезжал в деревню: видимо, рассказать братьям-моджахедам о результатах их ночных дел. В деревне у него второй дом и скотина.

Он нам привозит свежие лепешки, молоко, чай, сахар, соль, воду и прочее. За это мы его терпим, хотя стараемся при нем ни о чем серьезном не разговаривать; Он также соблюдает «субординацию», стараясь не мозолить лишний раз глаза и не нарываться на неприятности.

По местным понятиям Рамзай бедный: два дома, три лошади, две коровы, маленькая отара овец. Семьи у него нет. Где-то есть брат, но где он сейчас – неизвестно: где-нибудь воюет, наверное, против русских.

Однажды приехал особист из полка и отвез Рамзая в «фильтр». Там его всю ночь били омоновцы, а наутро за ним поехал наш ротный. Забрал: сказал, что это «хороший чечен». Наш доктор его потом лечил…

Снайпер

Первой же ночью нам нанесли визит. С вечера и всю ночь нас периодически слегка обстреливали из виноградников. Бойцы вяло огрызались. Тем временем с противоположной стороны – со стороны дачных участков – к нам, не торопясь, без лишнего шума и дурацкой пальбы, обходя или снимая наши растяжки, незаметно продвигалась группа. Исследуя на следующий день оставшиеся на земле следы, капли крови, клочки одежды, я определил, что группа эта состояла из 8–10 нехилых мужиков. Следы были главным образом 44–46-го размеров; один из моджахедов был араб: из кармана у него на траву высыпалась медная мелочь – монеты ОАЭ.

Около 4 утра кто-то из них все же наступил на растяжку. Сработала «сигналка», вызвав на себя море огня. Духи отбивались, но тут с ближайшей крыши ударил наш ПК, и «воины ислама» откатились, унося раненых.

Вскоре, однако, мы обнаружили, что кое-кто и остался. В окошке чердака двухэтажного особнячка наблюдатель засек в ночной бинокль зеленый огонек ночного прицела. На всю нашу бестолковую пальбу наугад моджахед не обратил ни малейшего внимания и разлегся на чердаке в какой-нибудь сотне метров от нас.

Недолго думая, я схватил «Муху» и долбанул прямо по фазенде. Но, «сыграв» на натянутой перед домом сетке-рабице, заряд ушел вверх и, перелетев пару кварталов, где-то там разорвался. Дух перебрался с чердака на второй этаж и там затих. Зеленый огонек, видный мне в ночной бинокль, выдавал его с головой, словно фонарик такси. Чеченец сидел тихо и, видимо, ждал, когда все угомонятся, чтобы потом спокойно выбрать жертву и подстрелить ее.

Один из бойцов перекинул автомат за спину и, зажав в каждой руке по гранате, вылез из окопа и, петляя, как заяц, побежал к дому. Чеченец пальнул, но промазал. Тут я обнаружил, что в руке у меня также граната, уже без кольца, и я бегу вслед за солдатом. Не давая духу высунуться, по дому лупит ПК, и мы бежим без проблем. В голове проносятся обрывки мыслей о бренности жизни… Швырнув гранаты в окна, ворвались в дом и прочесали его весь, поливая во все комнаты из автоматов и подствольников. Особнячок был совершенно пуст.

В одной из комнат валялись еще теплые кроссовки 46-го размера (снайпер передвигался по дому босиком, чтобы не шуметь). Чеченец сбежал, не обуваясь и не дожидаясь, когда двое русских недоумков превратят его в лапшу.

Начало светать. Стало ясно, что на сегодня боевые действия закончены. Оплетя весь дом растяжками, мы отправились завтракать. Возвращались мы под шутки товарищей: мол, где же уши с убитого чеченца?

Уральская пехота

Командира 8-й роты, своего тезку, я знал еще до войны – выпускник Ташкентского ВОКУ, не дурак насчет выпить и подраться. Он отличался веселым нравом, разумной строгостью и справедливостью. Солдаты расшибались в лепешку, выполняя его команды: не страха ради, а исключительно из желания заслужить его похвалу и одобрение. В таких случаях, когда ротный был доволен кем-то, он изрекал: «Конкретно!» (то есть хорошо). Если же нет – то: «Ни о чем!» (то есть никуда не годится). Эти его «конкретно» и «ни о чем» постоянно носились в воздухе…

Дело свое он знал плотно и считался лучшим ротным в полку (сегодня он уже комбат). Я был немало обрадован, попав под его начало и застав его живым и в полном здравии. Он ничуть не изменился, только килограммов на 10 «постройнел».

Алексей поставил меня на 2-й взвод, который в Грозном потерял взводного (так что я одновременно стал «замком» и и.о. взводного). Кроме того, взвод потерял две БМП из трех и половину личного состава. Всего же рота потеряла около 30 солдат из 60 (четверо убиты, остальные – раненые и пропавшие), двоих офицеров (командира взвода и замполита) и двоих прапорщиков (старшину и техника). Замполита и прапорщиков прислали новых, взводного же заменил я. Кроме того, мне сразу пришлось сесть за штурвал единственной взводной бээмпэшки, так как взамен раненого механика на нее посадили молодого заторможенного солдатика.

Всего в роте осталось 6 машин из 10. Постепенно мы получили от ремроты еще две восстановленные бээмпэшки, а в мае – еще одну. Новой техники полк так и не увидел…

Из нашей команды добровольцев в 8-ю роту попали трое: я (Испанец), Юра (Клоп) и Дима (Терминатор).

Клоп – снайпер. Воевал в Афгане, участвовал в ошском конфликте. Свой позывной он получил за то, что ростом он чуть-чуть выше своей СВД. Вскоре он проявил себя в 3-м взводе как замечательный снайпер и разведчик, который благодаря своей мелкоте умел так хорошо маскироваться в любой обстановке, что найти его можно было, только наступив на него.

У Димы – Терминатора это уже четвертая война. Он – «наводчик ПК», он же – «номер расчета». ПК в его лапах выглядит игрушкой. Запасной цинк с лентой он обычно таскает с собой на горбу.

Юра погиб в Шали в июне, попав под гранатометный выстрел. Взрывной волной его выбросило из окна четвертого этажа. Дима остался мстить: они были друзья с детства и соседи по подъезду. Я же уехал в отпуск, а затем уволился из армии… И сегодня каждый день спрашиваю себя: правильно ли поступил?

Официальная беседа при вступлении в должность заняла минут пять: столько понадобилось, чтобы вписать нас в ШДК. Потом мы вспоминали общих знакомых: кто-то уволился, отказавшись воевать, кто-то здесь – воюет. Кто-то уже убит, ранен, в плену, пропал без вести…

Временами бойцы брались за гитару, в котелке на углях мирно грелся то кофе с коньяком, то чай с водкой. Для насквозь промокших и простуженных это вполне уместные напитки. Палатки, спальники, матрацы и прочее хозяйство повыбрасывали еще в Моздоке, грузя машины боеприпасами и избавляясь от всего лишнего.

… Солдат-срочник, по имени Раф, запел, глядя в огонь и притоптывая в такт дырявым кирзачом:

А не спеши ты нас хоронить,
Есть у нас еще здесь дела…

Солдаты наперебой рассказывали нам, только что прибывшим из России, о боях в Грозном. Им, кажется, не верилось, что Грозный уже взят, а они все еще живы.

… О том, как в один из домов, в подвале которого сидел пулеметный расчет – двое бойцов из 3-го взвода, угодила мина. Взводный полез их вытаскивать. Наткнулся в темноте на тело, потрогал: еще теплый, но дыхания не слышно. Хотел нащупать пульс на горле и обнаружил, что головы-то и нету. Нашел второго – первым делом проверил: голова на месте ли? Оказалось, на месте, и даже пульс прощупывается. Решил его вытаскивать. Вколол промедол и взялся за ноги… Ступни остались у него в руках – сами по себе.

Лицо взводного – лейтенанта Сергея Д., – когда он мне это рассказывает, совершенно спокойно. Он говорит обстоятельно и неторопливо, будто пересказывает содержание фильма. Видимо, рассудок человеческий отказывается всерьез воспринимать реальность происходящего. Эта реальность еще достанет его – спустя месяцы, когда он вернется домой.

… О том, как в том же, 3-м взводе подбили бээмпэшку. Из всего экипажа уцелел один только наводчик – младший сержант Н. Оглохший и одуревший от боя, он не стал покидать горящей машины. Удрал, лишь расстреляв весь боекомплект. Через минуту БМП рванула так, что слетела к чертям собачьим башня: то ли топливные баки «сыграли», то ли по ней долбанули вторично…

… О том, как брали Минутку и как духи во время штурма вывешивали на окнах пленных русских солдат…

… О том, как, посетив городской Зоологический музей, наша доблестная мотопехота украсила башни своих танков и БМП чучелами рысей, волков, шакалов и прочей живности и как за все это безобразное великолепие оскаленных звериных морд чеченцы присвоили полку звание «Бешеные псы» и «Зубы дракона» (известно из радиоперехватов).

Азарт подавляет страх

Практически каждую ночь, особенно под утро, мы отбивались. На рассвете, выставив наблюдателей, часа по четыре отсыпались. Затем я брал вещмешок с гранатами, колышками и струной для растяжек, одного бойца с собой и уходил в «зеленку» – развешивать гирлянды растяжек. Да не абы как, а со многими хитростями («прыгающая граната», растяжка с затяжной петлей, «картошка», то есть без растяжки, и т. п.). Попутно мы осматривали духовские следы и пытались разгадать их замыслы. Вся эта ночная возня все время казалась мне довольно бестолковой.

Я так и не смог понять, зачем они к нам еженощно лезли: что, на нашей роте свет клином сошелся, что ли? Размышляя так, я определял, куда выставлять «секреты» (и выставлять ли), и отправлялся на блок 1-го взвода к ротному – получать ЦУ.

На минирование и на ночную работу я обычно брал с собой одного и того же бойца – того самого, который в первую ночь кинулся взрывать снайпера.
Вообще-то он был у меня наводчик на БМП, командир отделения; однако как наводчика его мог заменить практически каждый, а как сержант он еще не требовался: бойцов у меня было чуть более десятка. Иногда я брал с собой еще и другого солдата, спокойного, неразговорчивого малого двухметрового роста и медвежьего сложения. Он безропотно таскал вьюк «Шмелей» на горбу, когда мы отправлялись немного «пошуметь» в дачных домиках.

Пригодился опыт, полученный когда-то в саперной учебке, развернутой на базе выведенного из Афгана саперного полка. За четыре месяца в Чечне я развесил несколько сотен этих «игрушек». Свой первый блокпост в Алханчурской долине я оплел несколькими поясами растяжек. Каждый день я восполнял образовавшиеся за ночь бреши и добавлял новые растяжки. Мы проторчали здесь больше месяца, так что вскоре незаминированными остались только сами дороги да несколько проходов в «зеленке», оставленные для своих разведгрупп и «секретов».

Выносить «секреты» в «зеленку» стало нашей обычной практикой; держа с ними радиосвязь, блокпосты и ротный были в курсе происходящего в радиусе километра. Как правило, заметив группу и доложив о ней, «секрет» из 1–2 человек получает команду не стрелять и продолжать наблюдение.

«Секрет» в условиях такой сложной местности – полезнейшая вещь. Когда сидишь на своем блоке в глухой обороне, чувствуешь себя дурак дураком: наживкой, которую хочет проглотить хищник. В «секрете» роли меняются: он – дурак, а ты – охотник. Азарт подавляет страх.

Меня иногда спрашивают: как могло случиться, что вчерашний студент, человек самой мирной в мире специальности школьный учитель, – превратился в убийцу? Я же не знаю, что ответить, так как никогда не чувствовал себя убийцей, даже убивая. Ты хочешь выжить сам и помочь в этом своим товарищам, и ты лазаешь, как ирокез, по «зеленкам», ставишь кругом растяжки, ходишь в засады и «секреты», водишь БМП, долбишь из «Шмелей» и «Мух», проявляя качества не «ботаника», но бойца.

Известный ученый, профессор истории, мировая величина и один из отцов-основателей всей современной западной историографии, Марк Блок (он же активный боец и один из лидеров французского Сопротивления в годы гитлеровской оккупации) как-то сказал: «Есть профессиональные военные, которые никогда не станут настоящими воинами, и есть сугубо штатские люди – воины по призванию…» Нет ничего удивительного в том, что вчерашние «пиджаки» под влиянием «обиды за державу» превращаются в бойцов, а школьники становятся хорошими солдатами.

Конечно, я не профессионал. Все, что я делал, основывалось на голом энтузиазме и необходимости выжить. Чтобы научиться чему-то новому, обязательно желание учиться (в том числе и у своих подчиненных). Профессионалами не рождаются. Чтобы ходить в засады, нужна отчаянная наглость и вера в правоту своего дела, которое позволяет с охотой идти на смертельный риск, если это сулит возможности убивать врага.

Чтобы вообще воевать, помимо каких-то внутренних человеческих качеств нужна лошадиная выносливость: за нее я благодарен многолетнему увлечению классической борьбой (школа СКА МВО). Также я благодарен Альберту Макашову, который в бытность мою срочником был у нас командующим и жестко следил за тем, чтобы солдаты прежде учились стрелять, а лишь после того – подметать улицы (хотя подметать тоже довелось изрядно).

Переоборудование позиции

20 февраля ночь прошла на удивление спокойно. Под утро бойцы засекли ночным биноклем телодвижения в «зеленке» – примерно в 200 метрах. Стрелять не стали – надоело. Лежим на крыше, наблюдаем. Один гость сидит в кустах, до растяжек не дошел, да, наверное, и не собирается. Примерно там же мною оставлен проход через минное поле. Возникла идея: оглушить чеченца неприцельным огнем из подствольников и под прикрытием этого огня попытаться взять бандита живьем.

Конечно, хороший чеченец – это мертвый чеченец. Но у пацанов загорелось обменять его на кого-нибудь из своих.

Трое бойцов начали забрасывать духа ВОГами, а я с напарником помчался по проходу. Через четыре залпа, как было условлено, огонь прекратился.

Подобравшись вплотную, увидели окопчик и какие-то куски мяса с обрывками одежды. Это была отличная позиция – аккурат напротив нашего капонира для БМП. Залегли, ждем. Начало светать. Если тут еще кто-то и был, то, видимо, все удрали. С рассветом обнаружили в траве у бруствера неиспользованный РПГ-18 («Муху» старого образца).

Вернувшись с трофейным гранатометом, решили переставить БМП так, чтобы не торчали на виду, как учебные мишени. Одну упрятали под навес и забросали всяким мусором и хламом. Другую (приданную из 3-го взвода) загнали задом в какой-то сарай. При необходимости они могли быстро выкатиться на огневые рубежи – в капониры.

Пулеметы с крыш решили тоже снять. Один пулеметный расчет «закопали» под старым, заброшенным гусеничным трактором. Другой пулеметный расчет обосновался в старом бетонном колодце, пробив себе во все стороны бойницы, соорудив помост, чтобы стоять, и бросив сверху сорванную с петель воротину, чтобы не капало.

За недостатком струны для растяжек закрыли участок в «зеленке» колючей проволокой, расстеленной прямо по траве наподобие МЗП, навешав на нее гранат без колец и прикопав их в землю.

Редеют ряды газовщиков…

Много суеты у нас было из-за корректировщиков. КП полка один раз даже слегка обстреляли из минометов. Слегка – потому что один из «секретов» вовремя обнаружил корректировщика, который работал с крыши дачного домика, используя трассеры и ПБС. Одного «Шмеля» было достаточно, чтобы минометный обстрел прекратился. После этого ротный наш (да и другие тоже) регулярно отправлял группы на «свободную охоту» за корректировщиками.

В районе нашей роты работало пятеро корректировщиков. Утром они собирались в условном месте и уезжали на какой-то машине (судя по следам – БРДМ или ГАЗ-66 с бэтээровским протектором). При этом днем по нашей весьма безлюдной дороге все время разъезжали на ГАЗ-66 пятеро рослых, но безоружных чеченцев, делавших вид, что ремонтируют газопровод, и предъявлявших документы МЧС.

Однажды, после неудачной ночной попытки накрыть одного из корректировщиков, мы тормознули их днем, положили мордами в грязь, связали и решили уже кончить, как вдруг объявился замполит роты, который запретил их расстреливать и распорядился доставить их на КП полка.

Зашвырнув духов в десантное отделение БМП, я отвез их на КП. Полковник Б. распорядился отвезти их в фильтрационный лагерь: пусть там разбираются. В «фильтре» омоновцы заявили, что у них все переполнено и дел и так по горло: везите в ФСК.

В ФСК с меня сняли письменное объяснение и несказанно удивились: мол, если это корректировщики, чего же вы их сразу сами не расстреляли? Круг замкнулся.

Тут, откуда ни возьмись, нарисовался некий офицер, который убедил полковника безопасности, что знает этих людей как газовщиков, работающих по линии МЧС. Полковник пожал плечами и распорядился отпустить их на все четыре стороны. Чеченцам вернули их ГАЗ-66, и они укатили. К своему удивлению, потом я прочитал в «Солдате удачи» об этом эпизоде в изложении упомянутого офицера – автора Андрея Майами. Он весьма лестно назвал нас, простых пехотинцев, «спецназовцами», а корректировщиков – «газовщиками». (см. об этом: Оппозиция. «Третья сторона» в чеченском конфликте – глазами человека, готовившего ее к бою).

В свое оправдание хочу сказать, что после описанного ночного полета «Шмеля» дневных газовщиков стало четверо. Вскоре по наводке местного жителя мы сожгли еще двоих. Дневных газовщиков осталось двое, причем они пересели на ЗИЛ-131. Они беспрепятственно ездили мимо блокпостов, предъявляя безупречные документы, останавливались, где им вздумается, для «ремонта» трубы и внимательно разглядывали наши позиции. К смерти эти ребята, кажется, относились философски. Впрочем, работать вблизи блокпостов 8-й роты они перестали.

Рейд спецназа

Нас оповестили, что в ночь на 23 февраля могут быть сюрпризы: ровно 50 лет назад в этот день началась сталинская депортация чеченского населения. К нам на блок приехала группа ростовских «спецов»: у них возникла идея выставить засаду между блоками 8-й роты и Садовой, предположив, что дневные мирные жители этой деревни и есть ночные моджахеды, делающие свои вылазки по ночам, а по утрам возвращающиеся к своим женам.

С вечера зарядил затяжной дождь, среди ночи перешедший в густой снег, ограничивший видимость до нуля. «Спецы» внимательно изучили составленную мной схему расположения растяжек и мин, затем разбились на две партии. Одна партия ушла в «зеленку», а вторая выставила на виду свой БПР, врубила магнитофон на полную громкость и вовсю принялась «праздновать» 23 февраля, имитируя всеобщий бардак и пьянку.

Не знаю, что они там делали в «зеленке», но посреди ночи у них там стали рваться растяжки, потом вдруг рванула «монка», а через полчаса группа вернулась и сообщила, что кого-то там где-то завалила. На радостях они разместились в одном из домиков, развесили свое тряпье вокруг печки и давай сушиться.

В это время под прикрытием снегопада к блокпосту подобралось несколько духов. Наш часовой-пехотинец, карауливший домик, где отдыхали «спецы», заметил их чуть ли не в 20 метрах от себя. Дико заорав, он швырнул в темноту РГД и принялся поливать снежную круговерть с крыльца из своего РПК.

Кто-то из моих бойцов запустил осветительную ракету. Духи моментально отступили и растворились в снегопаде – только кусты затрещали. Решили, видимо, не принимать бой, так как ожидаемого эффекта внезапности не получилось: со всех постов пехота прочесывала окружающую «зеленку» из пулеметов и подствольников. Вскоре все угомонилось.

Вертолет

В таком духе события повторялись каждую ночь. Нас обстреливали издалека или, пытаясь подобраться вплотную, натыкались на «секреты» и растяжки. Но ничего серьезного не происходило: мы ни разу не подверглись ни минометному, ни гранатометному обстрелу. Меня беспокоило, что я не понимал тактику противника. В принципе, чтобы уничтожить какой-либо блокпост, достаточно подобраться к нему хотя бы на 200–300 метров и затем стереть его с лица земли с помощью «Шмелей» или РПГ-7.

Однако, кроме одного случая с тем отморозком с «Мухой», которого мы накрыли из подствольников, подобное не происходило. Пытаясь все же предотвратить такую возможность в будущем, я продолжал минировать «зеленку» на наиболее опасных направлениях, выставлял «секреты» и ходил в них сам. Случалось, что на охране собственно блокпоста оставалось меньше половины взвода, а остальные разбредались по окрестностям.

Понимая тщетность этих попыток, я ждал, когда настанет момент и нас все же накроют. Этого так и не случилось. Может, мы принимали правильные меры, а возможно, моджахеды нам попались слабоватые, необученные и бестолковые.

Так бы мы и состязались в бестолковости, если бы в марте нас не перебросили на Аргун.

27 февраля в первый и последний раз мы видели духовский вертолет. Он пролетел над нашими позициями, вещая в громкоговоритель и призывая: местное население – сопротивляться российским войскам, а солдат – расстреливать офицеров и сдаваться в плен, где их накормят и развезут по домам.
В него немного постреляли (больше для очистки совести) и конечно же не попали.

Был бы у меня РПГ-7, может быть, я бы его и достал, но, во-первых, РПГ-7 не было в роте вовсе, а во-вторых, я как раз выскочил голышом из бани с одним только автоматом в руках, а пулеметчики среагировать не успели.

На другой день подстрелили Палыча – нашего капитана-доктора. Как обычно, сработала «сигналка», часовые открыли огонь, завязалась короткая перестрелка, духи быстро отступили, и все стихло. Сначала показалось, что никто не ранен, и только минут через пятнадцать случайно обнаружили капитана, лежащего на крыльце ничком в луже крови.

Сообщили по рации ротному и помчались в Северный через «блок» 1-го взвода, где ротный сам сел за штурвал и погнал как сумасшедший.
Самое обидное, что доктору вообще незачем было высовываться из укрытия. Любопытство подвело…
Других потерь у нас не было. Только один чудак получил в ягодицу осколок от РГД-5, наступив на собственную растяжку. Осколок ему с шутками-прибаутками выдернули плоскогубцами и залили образовавшуюся дыру водкой. После чего сделали попытку наложить жгут выше места ранения, но тот не дался.

Потери у наших противников были, я думаю, посущественней. Лично я уверен в одном убитом и, как минимум, в двоих раненых. Первого я сжег «Шмелем», второго накрыл подствольником, третьего же подстрелил в «секрете»: заметив в «зеленке» чей-то ночник, выпустил по нему наудачу весь магазин РПК (45+1 в стволе), после чего пустился наутек под вопли моджахеда, огласившие округу.

Кроме того, регулярно кто-нибудь подрывался на растяжках, хотя для человека опытного четырех секунд вполне достаточно, чтобы залечь на безопасном расстоянии от взрыва. Я сам трижды нарывался на собственные растяжки. Однако не всем так везет: многие растяжки были мгновенного действия (запал разбирается и огнепровод-замедлитель заменяется порохом из патрона).

Иногда на мины забредала какая-нибудь одинокая корова – тогда у нас было свежее мясо.

Смерть

15 марта нам объявили: все, ребята, довольно отдыхать – идем на Аргун, Гудермес и Шали. Пора за работу! Из России прибыла большая бригада из Чебаркуля, которой мы должны передать свои позиции.

Потери они стали нести с первого дня. Оставив менявшей нас роте чебаркульцев схему минных полей и 40-литровый бидон коньяка, мы выкатились на дорогу и выстроились в колонну, ожидая команды выдвигаться к Северному. Не успели мы отъехать от своего блокпоста, как один из чебаркульцев поймал под сердце нож, вылетевший из «зеленки»: он слонялся вдоль лесополосы не то по нужде, не то просто из любопытства. Хрипя и шатаясь, он вышел на дорогу и упал навзничь.

Чебаркульцы столпились вокруг раненого в растерянности, не зная, что делать. Расталкивая их, к нему продрались двое моих: санинструктор Карась и наводчик с моей машины Эдик. Карась быстро залепил ему отверстие герметизирующей прокладкой от индивидуального пакета и вколол тюбик промедола. Эдик делал искусственное дыхание.

Откуда-то появился «Урал» нашего замкомбата. Забросив тело в кузов, рванули в госпиталь. В «Урал» я запрыгивал уже на ходу.

Грузовик летел как сумасшедший, подпрыгивая на ухабах. Раненый подпрыгивал, как мячик. Голова его моталась на коленях у моего наводчика. Он умирал. Пульс у него все время пропадал, и тогда Эдик принимался лупить его ладонями по щекам и орать: «Дыши, сволочь!» Удивительно: пульс появлялся вновь…

Подъезжаем к Северному. На дороге – затор. Пристегнув рожок с трассерами, начинаю мочить длинными очередями в воздух – поверх машин, которые спешно уступают нам дорогу… Когда мы привезли парня в госпиталь, он еще хрипел. Вскоре кто-то в белом окровавленном халате вышел и, вытирая руки о себя, сказал, что парень кончился…

Эта смерть совершенно незнакомого мне человека поразила. Меня переполняли жалость и негодование. Как в январе, когда я впервые увидел по телевизору изувеченные трупы русских солдат на улицах Грозного и радостных моджахедов, пляшущих свой дикий танец войны. Тогда-то я и побежал подавать рапорт на Чечню…

Это был второй русский солдат, которого убили прямо у меня на глазах. Злоба душила меня. Ладно, добро, господа чеченцы! Мы не будем знать жалости. Мы будем убивать вас, пока вы все не сдохнете.

Мы превратились в опасных зверей. Мы не воевали – мы мстили и пытались выжить, чтобы мстить. Меня не интересует, насколько справедлива эта война по отношению к чеченцам. «Моя страна всегда права, потому что это моя страна». Сепаратизм должен жестко подавляться, без этого не может существовать никакая держава, тем более такая «лоскутная», как наша.

У меня нет ненависти к чеченцам сегодня. Но если завтра судьба опять столкнет меня с ними, я буду убивать их без жалости.

Аргун

Прогрохотав гусеницами по центру того, что раньше называлось «город Грозный», полк двинулся на восток к Аргуну. День и ночь, не умолкая ни на час, работала артиллерия. Над нашими головами проносились вертолеты и клюворылые «Грачи». Где-то впереди, слева и справа грохотали разрывы, и по ночам все кругом озарялось красным.

Артиллерия работала по площадям: по городу, по селам, просто по горам и по «зеленке». Мы еще не начинали штурма, а западная половина Аргуна уже была снесена до основания, до самых фундаментов.

На подступах встретили жиденькую линию обороны. Остановились, окопались. Впереди, не скрываясь, в полный рост ходят группами моджахеды. Никто по ним не стреляет. Ждем команды, готовимся к штурму. Город – вот он, на горизонте. Хоть расстреливай его из танков и БМП. Наводчики в азарте башнями вертят, не терпится им. Я себе на спину два «Шмеля» цепляю: в городе, думаю, пригодятся.

Одна группа духов с белым флажком направляется в нашу сторону. Не доходя метров двести, останавливаются, руками машут: мол, ходи к нам, говорить будем.

Комбат берет двух бойцов и отправляется на переговоры. За ним увязался замполит 8-й роты. Не утерпев, я увязался за замполитом: уж очень любопытно послушать, о чем отцы-командиры совещаться будут.

«Отцы» недолго говорили. Чеченцы поинтересовались, не собираемся ли мы их штурмовать. Комбат подтвердил, что именно этим мы сейчас и займемся, вот только команду получим. Чеченцы говорят: ребята, погодите воевать денек-другой, хотим, мол, спасти город от полного разрушения, и уже отправлены посыльные к Дудаеву, чтобы разрешил сдать город.

Здесь наш замполит возьми и брякни: «Ваш Дудаев – пидор!» Ему очень спокойно ответили, мол, ваш – тоже. Тут нам возразить было нечего, и мы решили пару дней пожить без стрельбы.

Видимо, комполка понравилось это решение, потому что команды к штурму мы так и не получили, а через два дня Аргун действительно сдался без боя. По сей день я с уважением вспоминаю того старого чеченца, мудрость и выдержка которого сэкономили обеим сторонам немало крови. Приятно иметь дело с достойным противником.

Двести с лишним ополченцев сложили оружие и разбрелись по окрестным селам. Однако основные их силы отошли к Гудермесу и там закрепились.
Побатальонно и поротно полк придвинулся к Гудермесу, охватив его с запада, севера и юга.

Шутки кончились

Война набирает обороты. Полковая разведка нарвалась на засаду. Духи сожгли БТР: техник-водитель погиб, трое разведчиков тяжело ранены. Ночью КП полка было обстреляно из АГС. Наша рота стояла неподалеку: мы это дело наблюдали. Запросили разрешения прогуляться вперед и посмотреть, кто там такой меткий, но добро не получили. Обстрел прекратился сам собой.

Все начало апреля усиленно готовимся к штурму. Понимаем, что Гудермес нам легко не уступят: шутки кончились. Против нас – около 800 духов, которым даже Дудаев не указ, самые отмороженные. Эти будут драться.

Весь наш полк, если считать только «чистую» пехоту без штабов, тылов и прочего, – не более 500 человек. Духи превосходят нас числом, мы их – огневой силой. Однако они – у себя дома, и у них еще масса других преимуществ.

Нас разбили на небольшие бронегруппы (танк или «Шилка» плюс 2–3 БМП), каждая из которых получила задачу закрепиться на своем участке городских окраин. Помня Грозный, никто уже не собирается брать город, пуская технику походными колоннами по главным улицам.

4 апреля мы взяли-таки Гудермес, потеряв всего несколько человек ранеными, погиб один. Овладев окраинами, 1-й батальон выбил духов из центра, а к вечеру прибыли вэвэшники, дочистившие город полностью. В центре, в здании педучилища, разместилась комендатура. Прибытие вэвэшников развязало нам руки, и 6-го полк двинулся дальше на восток.

Пока мы возились с Гудермесом, обогнав нас, вперед ускакал батальон какой-то десантуры. Под Исти-Су они встретили сопротивление и, по сообщениям, уже потеряли 7 человек.

Медленно и неуклюже, но страшно и неотвратимо полк катился на восток – к дагестанской границе, по ту сторону которой готовился стоять насмерть полк погранвойск. Духи оказывались меж двух катков на узкой полосе земли, и эта полоса «суверенной Ичкерии» неумолимо сужалась.

Волки и волчата

К вечеру 7 апреля наши 3-й и танковый батальоны подошли к Исти-Су. Остановились, окопались, выставили посты. Всю ночь танкисты равняли село с землей. Утром солнышко осветило остатки того, что на карте все еще было обозначено как «село Исти-Су». Весь день простояли без движения. Работала разведка.

Привезли пополнение – контрактников. Волки. В основном бывшие милиционеры, уволенные из органов по различным статьям. Серьезные мужики, способные серьезно воевать.

Хочу, однако, сказать доброе слово о наших срочниках. Эти 18-летние волчата достойны уважения: голодные, грязные, смертельно уставшие, вынесшие на себе всю тяжесть грозненских боев, злые, как дьяволы, не ведающие жалости и страха… Для 30–40-летнего контрактника война – хобби, любимое дело, призвание, убежище, наконец. Для 18-летнего подростка – это трагедия и незаживающая душевная травма.

Ему приходится во много раз труднее, чем взрослому мужику. Но никто не может сказать, что срочник как солдат хуже, чем контрактник. В декабре–январе контрактников в Чечне не было вовсе, а полк воевал что надо.

9 апреля вновь двинулись вперед. Додавив броней случайно уцелевшие постройки и прохрустев гусеницами по кирпичному крошеву на месте Исти-Су, батальоны рванули вперед прямо по превосходному асфальтированному шоссе.

Видимо, разведка доложила, что до самой Новогрозненской все чисто. В наушниках каждые несколько минут раздавалось: «Калибр ноль-восемь (то есть «Внимание всем!»). Я – «Геолог-57» (позывной комбата). Всем увеличить скорость!»

Пушки – елочкой: из головной машины – влево, у следующей – вправо, и так по всей колонне. Машины двигаются рывками и змейкой, на хорошей скорости: чтобы не подбили. Я лбом к триплексу прилип, штурвал к груди прижимаю, все внимание – на дорогу, чтобы под откос не улететь. БМП – махина здоровая: 13 тонн. На асфальте ведет себя капризно, гусеницы скользят, как по льду…

Вдруг в шлемофоне раздается: «Калибр ноль-восемь! К бою! Цель на десять часов! Калибр ноль-восемь, я – «Геолог-57». Всем – огонь!»

Что такое? Поднимаюсь по-походному и азартно кручу башкой: что за цель такая на десять часов? Слева и впереди, примерно в километре от головной машины, по проселку прочь от шоссе пылит грузовик с алюминиевой будкой и синей кабиной: не то ЗИЛ-130, не то ГАЗ-53. Колхозники какие-нибудь…

Притормаживаю, пехота сыпется с брони. Над головой проплыл орудийный ствол. Я люк поскорей задраил, чтоб не оглохнуть от выстрела.

По всей колонне залаяли пушки. Грузовик исчез в поднятой взрывами пыли, и вдруг из этой пыли до самого неба поднялся огненно-рыжий сноп огня. Через секунду донесся грохот мощного взрыва. БМП качнуло взрывной волной. Интересно, какие овощи везли эти колхозники?

Граница

Остановились перед Новогрозненской. За ней – граница, к которой мы прижали духов. 3-й батальон запер дорогу. С юга их обложили роты 1-го батальона. С севера – десантники. С востока – погранцы. Деваться им больше некуда. Ждем команды к «последнему и решительному». В воздухе «пахнет» победой и окончанием войны. По радио узнаем, что взяты Шали, Бамут и Ведено.

Наша рота расположилась в районе какого-то кладбища. Это очень удобно: здесь духи не станут крыть нас из минометов. Заночевали в каком-то культовом строении. Стоим перед Новогрозненской день за днем и наблюдаем, как духи тараканами расползаются у нас из-под носа. Днем вместе с беженцами уходят духи-чеченцы. Они едут без оружия, и с документами у них полный порядок. По ночам расползаются группы вооруженных людей.

Это иностранцы-наемники: арабы, хохлы, прибалты и прочие. Их принадлежность ни для кого не секрет, достаточно часок-другой посидеть на рации, гоняя по всем частотам, чтобы составить какое-то представление о противнике. Какой только речи не услышишь!

Мы должны были бы завершить наступление, окончательно уничтожив эту группировку в Новогрозненской. Но… «не смеют, что ли, командиры чужие изорвать мундиры о русские штыки?». Когда батальонная разведка поймала духа, он понес всякую ерунду про генералов… Только вернувшись домой, я узнал из теленовостей, что «язык» был вовсе не псих: в Новогрозненской была ставка Масхадова. Вероятно, поэтому наши генералы придумали затеять перемирие, чтобы нас остановить: а то, чего доброго, война закончится… Какие могут быть «перемирия» с бандитами и моджахедами? Что за бред?

На свой страх и риск группами по 3–4 человека делаем ночные вылазки к станице и, пытаясь предотвратить расползание духов, жжем и обстреливаем все, что выезжает и выползает за околицу.

В нашей роте сложилась постоянная ночная диверсионная группа: я, Клоп (прапорщик-техник) и радист-срочник Терминатор, он же «личный телохранитель» командира роты. Аналогичные группы работают и в других ротах. Задачи нарезает комбат.

Передышка

Ночь пролежал под дождем на голой земле, причем напрасно. Все бы ничего, но сегодня стал подкашливать, и из-за этого от ночной работы меня отстранили: «Отдыхай, поправляйся». Возразить нечего: кашлять в засаде – это никуда не годится. С сожалением отдаю ребятам свой ночной бинокль и ухожу на горячие источники – «выздоравливать». Источники находятся в глубоком ушелье, в километре к западу от наших позиций.

Пользуясь затишьем, целыми днями ковыряюсь в своей БМП: устранил все утечки воздуха, отрегулировал ручник, рулевые тяги, тормозные ленты. Сняв броню, почистил радиаторы. Подтянул гусянки, заменил масла, наладил как следует внутреннюю связь, обслужил аккумуляторы, выгреб всю грязь с пола, оторвал «лишние куски» от фальшбортов. Загнав машину в ручей, вымыл ее всю изнутри и снаружи. Хорошо, есть где отмыться и самому.
Изобрели новое блюдо: печенные в углях черепахи. Ничем не хуже американских окорочков.

В начале мая нас перебросили в горы к северо-западу от Гудермеса, на южную оконечность Барагунского хребта. Отсюда мы держим под прицелом железнодорожный мост через Сунжу, который охраняется омоновцами. Перед тем как омоновцев вырежут, они успеют вызвать огонь на себя.

Каждую ночь у них «война». Кто-то, как обычно, лазит по «зеленкам» вокруг и срывает растяжки. Омоновцы с вечера до утра палят вокруг без передыху изо всех видов оружия. Через несколько дней их сменяет наша 7-я рота. Ночные «войны» сразу прекращаются: пехота расползается по «секретам» и спокойно отстреливает духов. Через пару дней никто вокруг уже не лазит, и 7-я рота спит спокойно.

У нас же «наверху» совсем тишина, никакой войны. Несмотря на это, круглосуточно выставляются наблюдатели, ставятся растяжки. Обычная профилактика. Еще севернее по хребту расположился 1-й батальон. Танкистов, как обычно, раскидали по всем блокпостам.

Кругом – ни души. Красота и природа. Погода стоит чудесная: то жара, то ливень, а то возьмет и снег ночью выпадет. Утром все тает, а днем – опять Африка. А далеко на юге видны высокие горы, где снег не тает никогда. Когда-нибудь мы доберемся и до них…

Кругом растет чебрец, и мы постоянно завариваем его с чаем. Под боком – Сунжа. Если бросить в нее гранату, то рыбы набирается полный вещмешок.
А еще тут все кишит змеями, и наше меню обогатилось новым блюдом: змея, нарезанная кусочками и поджаренная на сковородке.

И среди всех этих «красот и чудес» мне все чаще снится грязная и скучная, но такая недоступная Россия. Наверное, сказывается усталость. Многие мои товарищи ранены или убиты, а у меня пока ни царапины. Долго ли может продолжаться это везение?

Мышеловка

Готовимся идти на юг, в район Шали, Автуры, Курчалой, Майртун, где активизировались ополченцы, не подпуская к своим селам ни одного вэвэшника.
На днях истекает срок «моратория» (еще одно гениальное изобретение российских политиков), после чего бешеных псов опять спустят с поводка.
Нас пополняют контрактниками и молодежью. Теперь в нашей роте около 70 человек.

Также дали две восстановленные боевые машины. Учим новобранцев стрелять, бегаем по горкам в «брониках», объясняем, как надо минировать, вести наблюдение, пользоваться ночными приборами, радиосвязью.

Молодые солдатики, как говорится, «только что с поезда», не то что стрелять – даже портянки толком мотать не умеют, а проносив полчаса бронежилет, падают от усталости.

Я свой «броник» еще в феврале набил тройным комплектом титановых пластин и очень этим доволен, так как на собственной шкуре убедился в его полезности, когда, получив однажды удар в живот, который сбил меня с ног, обнаружил пулю 7,62 от АКМ, застрявшую между пластинами.

Конечно, спор между сторонниками и противниками бронежилета нескончаем. Обычный аргумент последних – что он тяжелый и лишает бойца подвижности. Должен, однако, заметить, что вес бронежилета я давно перестал замечать и могу таскать его сутками, даже спать в нем. Привычка!

Хуже всего – новые контрактники. Это не те профессионалы и энтузиасты, которые вербовались в начале войны. Пошла пьянь, рвань, бомжи и просто безработные. Одного из них сразу увезли в госпиталь с оторванной рукой: поиграл с «Мухой». Другого вскоре уволили за беспробудное пьянство. Третий спикировал в пропасть на «Урале» из взвода обеспечения. Четвертый свалился с башни танка под гусеницы проезжающей мимо БМП… Оставшиеся в живых начали что-то соображать и после некоторых репрессий и мордобоя более или менее протрезвели.

Так что контрактник контрактнику рознь. По мне – так лучше получить пополнение из молодых и необстрелянных салаг, которые чему-то могут научиться, чем этот сброд, который годится только на пушечное мясо.

Хорошо, что в мой взвод попали неплохие ребята, которые готовы к тому, чтобы учиться и в конечном счете выжить.

Прощай, оружие! До скорой встречи?

Несем потери. Десятки раненых и убитых. Подорвался на мине зампотех батальона – «дядя Женя», пожилой и жизнерадостный подполковник, общий любимец…

Мы не вылезаем из боев. Разворошили здесь какое-то осиное гнездо и теперь воюем не только по ночам, но и днем. Через Шали и Автуры нас пропустили без боя, после чего «мышеловка» захлопнулась. Каждый день пространство перед нами обрабатывают вертолеты: они нам здорово помогают. Курчалой наполовину разрушен. Приступаем к Аллерою и Майртуну. На днях наполовину уничтожена 7-я рота…

Нет ни сил, ни желания детально описывать эту кашу. Слава богу, мой срок истек две недели назад, я с нетерпением жду замену.

И вот, наконец, 31 мая я получил двухмесячный отпуск (месяц за 1995 год, 24 дня за Чечню и 4 дня на дорогу) и могу отправляться домой. Контракт истекает. Предел мечтаний – наесться до отвала хорошей еды, потом сутки спать, потом залезть в душ, а потом – еще сутки спать.

Душа разрывается пополам. Радость от осознания того простого факта, что ты все-таки выжил, омрачается чувством вины перед товарищами. Ведь ты бросаешь их здесь, ты – предатель и дезертир, хотя никто никогда тебе этого не скажет… Какая-то часть меня навсегда останется здесь – в Чечне.
Можно сделать рыцарский жест и отказаться от отпуска, оставшись мстить за убитых товарищей, как это сделал Дима-Терминатор.

Но я не рыцарь без страха и упрека и не Рэмбо. Мне еще нужно закончить свое образование, и тогда – кто знает? – может быть, если к тому времени государство пересмотрит свое отношение к армии, я вернусь на военную службу – уже лейтенантом. И тогда, я полагаю, мне еще предстоят встречи с чеченцами (они ведь не остановятся не достигнутом).

Ну а пока – прощай, оружие!

Алексей Испанец. Фото О.Смирнова, В.Анькова, редакции журнала
Журнал «Солдат удачи» №8, 9, 10 / 1997 г

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

— Чем закончилась реформа отставного министра
— Операция «Охота на волков». Подробности второй чеченской войны с начальником артиллерии 276 МСП Борисом Цехановичем
— Российский «Дуэт» против американского «Вулкана»
— Французская бронемашина
— Прототип Индианы Джонса
— Самая несчастливая подлодка Советского Флота
— Тайное общество всех президентов
— Место схватки: подъезд
— Где обитают наши космические соседи

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

Спецрепортаж о 276 МСП, за доблесть получивших от чеченских боевиков прозвище «Бешеные псы».

Скачать книгу Бориса Цехановича «Умирать страшно лишь однажды»

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

Документальное любительское видео, снятое в расположении 276 мотострелкового полка, в 2000 году, во время второй чеченской войны, между Дуба-Юртом и Дачу-Борзой.

На кадрах: быт, переход, трупы…

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

22.06.1975-10.01.1995

Аввакумов Юрий Михайлович — 1975 года рождения, рядовой тб, механик-водитель. Выполнял воинский долг в Чеченской республике в составе 276 МСП в/ч 69771 УрВО. Погиб 10 января 1995 года. Награжден медалью «За отвагу» и орденом Мужества. Похоронен в г. Нижний Тагил Свердловской области.

Из воспоминаний родственников Аввакумова Ю.М

Юра родился 22 июня 1975 г. здоровым, крепким мальчиком. Как все дети ходил в садик, потом в школу. Окончил восьмилетку в 1990 году. Рос Юра добрым, ласковым, заботливым и трудолюбивым мальчиком.

Во всем чем мог и как мог помогал матери, а когда женился, и жене.

Чтобы облегчить финансовое положение мамы, в 14 лет Юра устроился на авторемзавод слесарем-разборщиком на время летних каникул. Давали посильную работу. Задание выполнял на «отлично». Мастер знала, что Юра не подведет, задание выполнит. Некоторым слесарям нерадивым Юру в пример ставили.

В 1990 году поступил учиться в училище на электросварщика. На летних каникулах, во время учёбы в училище, Юру приглашала мастер на работу, где работал во время летних каникул в школе.

Практику Юра проходил в прокатном цехе НТМК. Юрино трудолюбие понравилось рабочим и мастеру цеха.

По окончании училища Юру оставили в цехе по своей специальности, где он проработал 4 месяца, до призыва в армию.

Когда Юру призывали в армию, его дочери Веронике, которую он очень любил, было 15 месяцев.

Мечтал после службы в армии пойти учиться дальше, заочно, но Чечня ему помешала.

Из письма командира в/ч 69771 матери Аввакумова Ю.М.

Уважаемая Раиса Федоровна!

С прискорбием сообщаю Вам, что Ваш сын Аввакумов Юрий Михайлович, выполняя свой воинский долг, погиб в городе Грозный.

10 января 1995 года в районе перекрестка улиц Первомайская, Наурская выполнял боевую задачу по блокированию этого перекрестка экипаж танка, механиком-водителем которого был Ваш сын Юрий, успешно отражал атаки противника и обеспечивал подготовку подразделений к наступлению.

10 января противник атаковал наш опорный пункт на этом перекрестке, атака была успешно отбита, а потом была предпринята контратака и прочесывание ближайших домов. С этого задания не вернулась одна группа, в которую входил Ваш сын Юрий. Мы предпринимали все меры, чтобы найти наших боевых товарищей, в городе шли тяжелые бои, некоторые районы были под контролем боевиков, все наши поиски результатов не дали, обстоятельств гибели не знаем, так как нет свидетелей.

Но известно, что в этом районе был продолжительный бой, очевидно. Ваш сын Юрий с товарищами вел бой с противником в окружении. Нашего погибшего товарища. Вашего сына Юрия, опознали в городе Ростове-на-Дону, куда отправляют погибших.

Командование части, батальона, роты выражает глубокое соболезнование по поводу гибели Вашего сына, нашего друга и товарища, который честно и добросовестно выполнил свой воинский долг.

С уважением, командир войсковой части 69771
Полковник С. Бунин.

Из письма Аввакумова Ю.М. семье

Здравствуйте, мои дорогие и любимые Людмила и Вероничка!

Вот решил написать вам и сообщить одну новость не очень приятную для тебя. Короче, когда я приехал в часть, все только об этом и говорят. В общем, наш полк полностью укомплектовывают народом, сколько положено и отправляют в Чечню, я только вот не могу понять на границу с Чечней или в саму Чечню, этого никто не знает, я из дома приехал, танки уже выгнали из бокса, сейчас боеприпасами загружаем – полный боевой комплект. Вот такие дела творятся.

Можете верить, можете не верить, но на этот раз это уже серьезно, вот так вот живем. Так что как бы меня не ругала, все равно уезжаю, только теперь уже без согласия. И теперь хоть думай, хоть не думай, как ты в письме писала, «подумай обо мне, о матери, о мелкой». Жаль, конечно будет мелкую, если что-нибудь случится, да и мать с тобой, но видно судьба такая.

Не знаю только когда уезжаем, говорят, что числа 19, но это не точно, может раньше, может позже уедем. А так дела идут нормально, служим потихоньку.

Как у вас дела, как Вероничка, как мать, да и сама ты как, моя дорогая и любимая женушка.

Не знаю, что еще писать. Приезжайте, может успею до отъезда хоть попрощаться, может быть в последний раз, кто знает, что будет.

Привет всем передавай от меня.

Я люблю тебя очень!

I LOVE УОU!

Поцелуй Вероничку за меня и себя тоже очень крепко.

ЮРА

10.12.1994.

Источник: «Вспомни и поклонись. декабрь 1994 г. – октябрь 1996 г.»

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

Люханов Виталий Анатольевич 1974 года рождения, младший сержант. Выполнял воинский долг на территории Чеченской республики в составе в/ч 69771 УрВО. Погиб 15 января 1995 года. Награжден орденом Мужества. Похоронен в г. Нижний Тагил, на Центральном кладбище.

Воспоминания матери Люханова В.А.

Виталик родился 22 июня 1974 года, рос здоровым, крепким мальчиком. В школе учился хорошо, пять лет занимался плаванием в спорт. секции, много читал, любил читать серьезные книги. Любимые книги почти знал наизусть: «Мастер и Маргарита» Булгакова, «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова.

Достойно пережили трудности в юношеский период. Он был принципиально честный и очень справедливый, но характер у него был трудный. В самые трудные и сложные в жизни моменты именно он находил самые правильные решения. Так было в семье, так было в классе, в школе. Закончил училище, получил специальность автослесаря, женился, родился сын Алеша. Мечтал воспитать сына по-своему, сам, хотел быть другом ему.

4.02.94 г. был призван в армию, 5 месяцев был в учебной части Елани. Получил специальность – наводчик БМП, после направлен в г. Екатеринбург, в 32 городок. Виталий был обычным парнем, как многие, как все солдаты, правда, в обиду себя не давал никому, даже если и проигрывал в силе. Мог даже и офицерам корректно заметить: «Я в армию пришел не для того, чтобы били меня по морде».

В Чечню был отправлен с 276 полком и уже 29 декабря они приняли первый бой. Майор говорил нам, что ни впереди, ни рядом с ними никого не было и только 8 января, подсоединили морских пехотинцев. Офицеры говорили о нем как о храбром, толковом командире БМП.

Долго не знали обстоятельств гибели младшего сержанта Люханова Виталия, нашего любимого сына. Но вот вернулись ребята и пришел к нам сержант Барынин Максим, командир танка и рассказал.

Они стояли на одном блокпосту: три БМП и один танк. К 15 января три машины: две БМП и танк – были подбиты, оставалась одна машина Виталия. Виталий в тот день был за рычагами. 9 человек, среди которых двое были гражданских, на БМП заехали вглубь района, где еще не было боев, где еще не бомбили. Виталий остался на улице, в машине, а солдаты вошли во двор одного из домов. И в это время началась стрельба со всех сторон сразу, ребята поняли, что они окружены. И благодаря тому, что младший сержант в машине отъехал на два дома вперед, все внимание и огонь сосредоточились на БМП, ребятам удалось выйти из окружения. Машина была подбита, горела. Из этого боя (вышли четверо, двое раненых, двое убитых, а про Виталика они не знали, а когда началось наступление, то его нашли убитым рядом с БМП.

И в частности, ребята сказали, что Виталия представили к награде.

Больно и тяжело переносить потерю сына, беру себя в руки тем, что думаю, а как другие матери?

Нашла я его в Моздоке и похоронила на 39 день. Так и хотелось, да и сейчас хочется кричать: «Люди, где вы???»

Есть город Ростов-на-Дону, красивый город, а в нем лежат наши мальчишки в вагонах, не опознанные… до сих пор лежат…

Источник: «Вспомни и поклонись. декабрь 1994 г. – октябрь 1996 г.»

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

Пятьдесят девятое декабря

Мы выпили по рюмке трофейного коньяка. Помянули, значит. И мама Галя, Галина Ивановна Синюкова, фельдшер танкового батальона, мать четырех детей и бабушка одного внука, вдруг сказала: «У меня есть бутылка шампанского. Но пить мы ее будем на Новый год. А Новый год наступит, когда закончится эта война. А сейчас у меня на календаре, извините, пятьдесят девятое декабря…»

Тридцать один плюс двадцать восемь – двадцать восьмого января полк впервые отвели с передовой. Дали два дня на отдых, потом еще два дня – на подготовку к очередным боевым действиям.

Сейчас они воюют где-то на правом берегу Сунжи, а я вернулся в Екатеринбург, и мне надо отвечать на вопросы: как там наши?

Хорошо, мол, стоят! – Отрапортовать?

Да, уральский полк, которым командует полковник Сергей Бунин, воюет блестяще, выполняет все задания, что ставит перед ним командование. Если нанести на карту районы Грозного, где сражался полк и даты боев возле этих отметок, то получится замысловатая диаграмма, из которой следует, что весь этот месяц полк воевал в городе на самых сложных участках, в самые тяжелые дни. Да, полк проложил дорогу к «белому дому» Дудаева и взял его. Да, 800 человек из полка представлены к государственным наградам, многие – дважды…

Несмотря на то, что командование полка, офицеры делают все возможное, чтобы избежать потерь, полк теряет людей. От иных рот осталось едва ли половина списочного состава, треть боевых машин, по одному офицеру.

Надо смотреть правде в глаза: эта тяжелая война с хорошо обученным противником. Чеченцы – отличные солдаты, но и русские, татары, башкиры, украинцы, воюющие сейчас за Россию, – не хуже.

– Я не поверю в смерть ни в одного из моих людей, пока они не будут найдены. Живыми или мертвыми, – говорит командир полка. – Может, еще объявятся.

Так бывало. В одиночку и группами выходили из окружения рядовые Мажитов, Кириллов, Давлетбаев, Чуфаров, лейтенант Татаренко после первых, чудовищных по своей трагичности боев.

… 31 декабря их подгоняли: вперед-вперед! Танковая рота старшего лейтенанта Игоря Зыкова была придана мотострелковой части, прорываться к вокзалу, где билась майкопская бригада.

Рассказывает механик-водитель командирского танка рядовой Сергей Чуфаров:

– Тридцать первого поехали в бой. В город залетели на полном ходу. Впереди меня два танка – 18 и 39. Только улицу проехали, БМП втиснулась. Тут по нас стали стрелять. Мы тоже стали. Расстреляли боекомплект.

Добрались до железнодорожных путей. Командир роты сказал, надо выходить назад. Загрузили в конвейер оставшиеся шесть снарядов.

Карты не было. Стали выходить куда попало. К нам пристроились два БМП. Я разогнал танк и на полном ходу повернул налево. Вдруг удар. Справа. Я говорю: «Товарищ старший лейтенант, в нас попали». А командир мне: «Какой я тебе старший лейтенант. Теперь я тебе просто Игорь. Давай, Сережа, вывози». Я на шестую уже переключился, как все приборы погасли. Запахло дымом, танк горел. Я примерно дорогу определил, начал набирать обороты. Вижу, пушка взяла цель – значит они там, в башне стреляют еще. Я на седьмую переключился.

Тут перед нами подбитая БМП поперек улицы Я на полном ходу в нее ударил. Надо было расчистить дорогу. БМП отлетела метров на пятнадцать. Но наш танк тоже встал. По нам снова стали стрелять. Я поглядел назад: командир роты на пушку откинулся. Танк заглох, все датчики упали.

Я открыл люк – перед лицом взрыв. Я – скорее под брюхо танка.

Лежу. Рядом с танком человек пятнадцать боевиков ждут, когда огонь на танке догорит. Дождались, залезли на танк стали шмонать: «О, старший лейтенант».

Тут вдруг из проулка какой-то наш боец выскакивает с пулеметом. Залег и по тем, кто на танке, давай шмалять…Эти, с танка, убежали…

За день еще два раза приходили какие-то боевики. Последние пошли в соседний дом многоэтажный, снайпера выставили в окне за танком наблюдать.

Я дождался темноты и вылез. Снял шлемофон, автомат на плечо и потопал. Метров двести от танка отошел – трое идут навстречу: «Аллах акбар». Я ответил «Аллах акбар». Они мне еще что-то гыр-гыр по-своему. Я на колено присел и завалил всех трех.

Потом шел, пока не вышел за город. Увидел танковый след. По этому следу и вышел на какую-то нашу часть… Они меня оставляли, но я сказал, что в свой полк хочу. Через два дня приехал комбат и забрал меня.

Бунин, «афганец», после каждой смерти мрачнеет, долго и мучительно молчит, рассказывает его нештатный «телохранитель» и порученец рядовой Кирилл Жуков. Полковник, да и все в полку не верят, что Зыков погиб. Ведь всех убитых в том бою уже похоронили.

Не верят в полку и в то, что погибли капитан Игорь Черентаев и еще двенадцать солдат из его мотострелковой роты, пропавшие без вести 3 января, когда подразделение, приданное другой части для сопровождения боеприпасов, было отправлено в город без конкретной задачи и попало в засаду.

После этого случая Бунин имел долгий и, видимо неприятный разговор на командном пункте группировки.

«Вышел. Буркнул мне: пошли. Злой – вижу…», – говорит Кирилл.

А может, и не было никакого такого разговора. Но, странное дело, подразделения полка с того дня перестали дергать на усиление, кого бы то ни было.

Сам-то командир полке волевым решением уберег от почти неминуемого расстрела дудаевцами батальон подполковника Валерия Беззубенко. Согласно приказу батальону необходимо было в туманную новогоднюю ночь колонной войти в город. В районе консервного завода эта живая колонна уперлась в колонну мертвую – сожженные машины разведбата 20 дивизии.

Не проехать. А стоять на месте – риск велик. Не дожидаясь приказа «сверху», Бунин вернул батальон на исходную… Зато утром, засветло батальон Беззубенко вошел в город без потерь.

Кстати, о приказах Я попросил в штабе полка показать хоть один письменный приказ на ведение боевых действий. Таковых не оказалось, приказы отдавались только устно! Получалось, что полк регулярной российской армии воюет в городе по собственному почину и, видимо, для собственного удовольствия!

Может быть, поэтому часто получается, что в Грозном полки надерганные из разных округов, воюют как бы семи за себя.

27 января в тяжелом бою в районе улицы Ноя Буачидзе из полка погибло предположительно 12 и ранено 75 человек. «Предположительно» – потому, что снова были без вести пропавшие. Танкисты экипажа лейтенанта Сергея Новокшенова. И кто-то видел, как перед взрывом танка двое покинули машину.

Ночью, 28 января заместитель командира полка Сергей Смолкин с четырьмя разведчиками во главе с командиром раззедроты Андреем Юрченко под перекрестным огнем буквально по метру обследовали место, где взорвался танк Но лейтенант с рядовыми Александром Пономаревым и Александром Шулындиным как в воду канули.

Таких больших потерь, такой трагедии могло бы и не быть, если бы полк, прибывший в Грозный из Ленинградского военного округа выставил на том участке не один, а четыре блокпоста, полностью контролирующих все подходы к огневому рубежу на который выходили танкисты, как это и положено по тактике городского боя.

То, что уральский полк владеет этой тактикой, очевидно. «Белый дом» полк взял, не потеряв ни единого человека. Просто за счет мощного огневого воздействия – танками, с прямой наводки – полк ставит дудаевцев в такое положение, когда удерживать здание становится нецелесообразным и его тут же занимает российская пехота.

– Мы вошли в «Белый дом» почти как на прогулке, – рассказывает разведчик старший сержант Игорь Смирнов, которой собственноручно, вместе с лейтенантом Юрченко, и устанавливал над зданием российский флаг. Зашли группой, с тыла, пешком. Осмотрелись: здание пустое. Мы его и заняли.

Без кровопролития и разрушений старается обойтись командир полка, когда можно решить дело миром. Так было в Старой Сунже, районе Грозного – там находился полк некоторое время. После переговоров со старейшинами и тем более после того, как воины полка восстановили подачу газа в район, проблем у уральцев с местным отрядом самообороны не возникало. Более того, чеченцы сами прикрывали полк от нападения дудаевцев.

Жаль, недолго стоял полк в Старой Сунже. Вскоре для него нашлось место погорячее. Там, где наступление российских войск в очередной раз буксовало.

От такой интенсивной боевой работы солдаты и офицеры полка явно устали. Тем более, что из газет – в Грозный их приходит три: «Красная звезда», «Российские вести» и какой-то еще «Вестник» – они узнают о себе совсем не то, что видят наяву.

Сильно расстроило людей, например сообщение «Красной Звезды», что оказывается, воинские подразделения выведены за пределы Грозного еще 20 января в 15 часов. Бесят сообщения о том, что это МВД, а не армия делает основную работу по очистке Грозного от «духов».

– Пусть тогда эмведешники идут на передовую и воюют, – говорят в сердцах офицеры.

– Они нас хотят здесь всех по-тихому положить, – зло язвят некоторые солдаты.

Нет ни у кого и в мыслях дезертировать с передовой. За весь месяц боев ни одного такого случая не было. Хотя в других частях матери увозили солдат, даже самострельщики были. Напротив, солдаты и офицеры, оказавшиеся в чужой части, стремятся как можно скорее попасть в свой воюющий полк.

– В Афгане было легче, – делится размышлениями майор Игорь Пономарев.

– Знали: две недели боевых, потом две недели отдыха. Люди знали хотя бы приблизительно, месяц своей замены. Неопределенность – самое тяжелое, что может быть на войне. Мы, конечно люди служивые и раз досталось, будем воевать дальше, сколько надо. Только хотелось бы, чтобы и государство относилось к армии не как к «серой скотинке».

Человек на телевизионной войне

По сравнению с руинами в центре Грозного аэропорт столицы Чечни выглядит даже благополучно. Всех-то разрушений – дыра от снаряда в крыше над залом ожидания да копоть от пожара кое-где на посеченном осколками белом фасаде…

Обязательные для любого такого здания часы, конечно, времени не показывают. Циферблаты разбиты. Было бы странно увидеть часы в аэропорту фронтового города, где прибытие и вылет самолетов и вертолетов случаются не по расписанию, а по мере необходимости, явно бесполезны.

Аэропортовских окон-витрин тоже, конечно, нет. Вместо них под опасно нависшими осколками толстого стекла молча сидят вооруженные солдаты, подставляя весеннему солнышку чумазые мальчишеские лица.

Здесь же, на площади перед аэровокзалом, где раньше стояли такси, а сейчас – БТР, собираются группы журналистов в ожидании «борта» на Моздок.

… – Капитан будто что-то почувствовал и как толкнет меня на пол! И над нами – пуля в окно. От снайперки… Нет, пулеметная пуля. Вот такая дыра в штукатурке! – сбивчиво, во второй раз, будто заучивая наизусть, сам себе рассказывает бородатый тип в потертом кожане.

Рядом, не обращая на говорящего никакого внимания, пакуют кинокамеры и жестяные коробки с пленкой его партнеры по съемочной группе.

Поодаль еще одна группа – французы-телевизионщики, одетые в одинаковые синие куртки, азартно пьют воду из длинных бутылок и курлычут на своем языке…

– Мы для них зверушки, – глядя на французов, вдруг говорит молодой офицер, сидящий вместе с солдатами и отличающийся от них только своей шапкой из натуральной цигейки, которая, впрочем, тоже без кокарды. – Они нас снимают, а потом показывают у себя в каком-нибудь своем «Ребятам о зверятах». Как мы тут копошимся в собственном дерьме.

Мне немного обидно за французов. Они, наверное, профессионально сделали свое дело и сейчас вправе немного порадоваться предстоящему возвращению в мирную жизнь.

Но я хорошо понимаю и офицера. Случись ему через двое с половиной суток видеть, как я тороплюсь оформить заявку на вылет, чтобы попасть в последний запланированный на этот день и на этот маршрут вертолет, он столь же сильно ненавидел бы и меня. Потому что ему – оставаться.

И уже только поэтому я не могу ему возразить.

Хотя в целом в российских войсках, да и среди мирных жителей, оказавшихся в занятой российскими войсками части Грозного, отношение к журналистам безразлично-дружелюбное – как к инопланетянам: ну, прилетели люди сюда по какой-то своей нужде, так пусть себе работают. Все равно результаты труда репортеров вряд ли сюда дойдут.

Грозный почти отрезан от информации: телевизоры, если сохранились, с декабря не показывали ничего, кроме редких дудаевских обращений, газеты приходят от случая к случаю. До них только доходят слухи, что эта война, вольными или невольными участниками которой они стали, стала первой телевизионной войной России. Что она уже широко показана, проанализирована, откомментирована и перестала быть сенсацией.

В информационном вакууме людям легко сохранять свой взгляд на происходящее.

– В Грозном мирному жителю еще можно как-то спастись, отсидеться в подвалах, – позже говорил мне на хорошем литературном русском языке чеченец, один из жителей города, оставшийся караулить от разорения нажитый горбом дом. – Но если война перекинется в села, чеченцы как народ перестанут существовать. В селах у нас не принято рыть подвалы, в селах почти все наши женщины и дети. Я молю Аллаха, чтобы этого не случилось. Но скорее всего так все и произойдет.

– Здесь выбивают армию – цвет и будущее России, людей, еще способных что-то делать для нее не за деньги, – говорил мне пехотный майор. И мрачно шутил:

– Хотя в принципе ничего особенного не происходит. Идет плановое сокращение Вооруженных Сил. Ударными показателями встретим десятую годовщину военных реформ!.. А на оставшихся в живых снова свалим всю вину за происшедшее!

«Не стрелять! Маневрировать…»

Слушая рассказы очевидцев новогоднего штурма Грозного, поневоле начинаешь думать, что майор-шутник не так уж далек от истины. Выясняется, что 31 декабря войска входили в город с «демонстрационными целями», что был приказ: «Не стрелять, маневрировать».

Они вошли и вступили в бой. Те, кто не погиб сразу в горящих и взрывающихся БМП и танках, сражались мужественно и осмысленно.

Первый взвод первой роты – всегда внештатный разведвзвод. Им в уральском 276-м полку командовал лейтенант Андрей Иванов. 31 декабря, не останавливаясь после стодвадцатишестикилометрового марша из Моздока, этот взвод первым вошел в ближний пригород Грозного – поселок Садовый.

Взвод должен был встать перед мостом в поселок и ждать своих. Но в полку не было никаких сведений, что ждет мотострелков там, в поселке, кроме какой-то кэгэбешной информации, что население поселка, в общем, отрицательно относится в режиму Дудаева. И умница лейтенант, знаток боевого устава, решил перейти через мост…

В Садовом взвод ждала хорошо организованная оборона дудаевцев.

– Мой взводный погиб героем, – рассказывает командир роты старший лейтенант Игорь Кошелев. – Он отсреливался до последнего патрона. Несколько раз был ранен. Его добили пулей в затылок, только когда он потерял сознание.

Мой солдат, солдат из моей роты Игитов , подорвал себя гранатой вместе с боевиками! Это говорили местные жители, свидетели боя. Лейтенант Иванов и солдаты 1-го взвода – герои. Так и напишите… Только кому от этого легче…

И спустя месяц ротный никак не может себе простить, что не смог, не успел на выручку своему взводу. Все уже было кончено, когда его БМП влетела в поселок.

– Мы вошли в Садовый в четыре часа дня – прямо с марша, на полной скорости. С матрасами, спальниками, палатками – всем ротным барахлом, набитым в десантные отделения, – говорит механик-водитель БМП рядовой Константин Чернышев. – Обстреляли гаражи, откуда по нам била «духовская» бронетехника, и двинулись в центр поселка искать Иванова .

Мы шли, а справа и слева от дороги вставали люди в белых маскхалатах и били по нам в упор из гранатометов. Я думал, буду бояться, но не боялся. Было такое ощущение, что все это происходит не со мной.

Когда первая кумулятивка прошила броню, удар был такой силы, что распахнулись задние люки десантного отделения. Хорошо, у командира был открыт люк. Только из-за этого и целы остались. Но ранило и контузило заместителя командира роты по воспитательной работе лейтенанта Романа Гадиева, шедшего в командирской БМП за наводчика-оператора. Контузило самого Чернышева. Загорелась машина.

– Я несколько раз терял сознание… И мне казалось, что машина сама вывозила нас за деревню.

В поле они выпрыгнули из горящей БМП. «Прощай, родная!». Залегли цепью и начали вести огонь. Неожиданно, будто из-под земли, прямо перед ними вынырнул человек с гранатометной трубой… Только и успели метров на двадцать отползти от БМП – машина взорвалась.

Недалеко стояла боевая машина техника роты старшего прапорщика Александра Суханова. Афанасьича, как зовут его и офицеры, и солдаты.

– Афанасьич все время бросал дымовые шашки, – продолжает Чернышев. – И мы рискнули бежать к его машине. Сейчас я думаю, если бы не побежали – поползли, нас бы точно убили…

Какое-то время спустя у БМП Суханова оказался еще один солдат из роты Кошелева. Парня била истерика, и он никак не понимал, что надо скорее в машину, под прикрытие брони. Пока солдата вталкивали в десантное отделение БМП, возле Чернышева в борт машины тюкнули две снайперские пули, и Константин вдруг понял, что в этом бою его уже не убьют…

Со дня того первого боя прошел уже месяц. Но Чернышев, ушедший в армию с третьего курса факультета механизации сельского хозяйства Екатеринбургского сельхозинститута, – «Все равно когда-нибудь призовут» – так никуда и не обратился со своей контузией. Почему? Многие так делают.

Слух пока не восстановился, зато Константин выучился классно водить БМП. В перерыве между боями он помогает старшему прапорщику Суханову «лечить» последние четыре боевые машины из десяти, имевшихся в роте. Броня этих четырех машин посечена осколками и пулями, разбитые тримплексы – «приветы» от дудаевских снайперов.

Пожилой по армейским меркам техник – 23 года в строю – и молодой солдат ни о какой политике не рассуждают, ни с какими другими войнами свою войну не сравнивают… Они просто работают «на этой войне, как, наверное, работали бы и на любой другой работе.

Рабкрест

Наверное, если бы где ни будь наверху и было принято решение о взятии Грозного тем самым хваленым парашютно-десантным полком, отборная крылатая пехота одолела бы коварного врага за отведенные ей два часа. Однако основную тяжесть этой войны было поручено нести сухопутчикам, среди которых, без ложной скромности, одна из лучших частей по результатам боевой деятельности, – наш уральский 276-й полк.

Чудо-богатыри, гренадеры? Совсем нет.

Вернувшись в Екатеринбург и разбирая толстую пачку писем, переданных мне солдатами и офицерами полка для отправки по обычной – не военной почте (через Москву-400 многие письма почему-то не доходят), я увидел то, что и ожидал. На почтовых безмарочных конвертах, подписанных неровными, торопливыми почерками, открылась вся география Большого Урала и Восточной Сибири: «спальные» районы индустриальных центров, небольшие промышленные города и поселки, русские, татарские, башкирские села и деревни бездорожных «медвежьих» углов, офицерские общежития военных городков.

Насчет офицерских общежитий – это не для красного словца. Многие из офицеров и прапорщиков, воюющих в Грозном, без квартир или нуждаются в улучшении жилья.

– Я третью войну воюю, солдатом, контрактником, прапорщиком – Афган, Таджикистан, теперь – Чечня. А квартиры, обещанной государством, как не было, так и нет, – говорит мне прапорщик Саша Оревков…

Рабкрест, гегемон, пролетариат, промышленный, сельский и армейский, если можно так говорить об офицерах и прапорщиках из нестоличных гарнизонов, – в Чечне снова воюет коренная. Россия.

В Грозном мне рассказывали фантастический, но вполне правдоподобный случай:

– Во время сумасшедших боев в центре причесывали мы дом, ищем боевиков… Залетаем в одну из квартир – роскошный дворец, а не квартира – и видим картину: в столовой, за роскошным антикварным обеденным столом на стульях с высокими готическими спинками восседают пятеро бойцов во главе с капитаном. У каждого в руках по ножу и вилке. С роскошного миллионного столового сервиза чумазые солдаты, неловко орудуя прибором, едят консервы сухого пайка. А на улице – стрельба, снаряды рвутся Капитан увидел нас, смутился, подошел шепнул: «пусть хоть разок в жизни мальчишки отобедают как люди»…

На войне как на войне. Победителю не достается ничего, мародерничать некогда. Трофеи берут те, кто идет следом…

– В Миассе, где я жил до службы, нормальной работы не было. Вот и пришлось идти в армию, – рассказывает контрактник младший сержант Эдуард Вахрушев из разведроты. – Почти все контрактники в полку такие.

Уже вслед ушедшим в Чечню частям только из Свердловской области туда выехало 73 контрактника. Еще 117 готовятся заключить контракты. Вовсе не благородный порыв искупать политические ошибки отцов-основателей демократической России движет взрослыми мужиками. Семьям есть нечего, в войсках хоть какие-то деньги платят – вот основной мотив идущих в солдаты.

Впрочем, то, что «зарабатывают» в Чечне военнослужащие срочной службы, вообще трудно назвать деньгами. Удвоенный оклад денежного содержания этих парней – ниже официальной минимальной зарплаты.

Юрий Сергеевич Немирский из поселка Уренгой Тюменской области, отец сержанта Юрия Немирского – Юрия Юрьевича, значит, – весь январь трудился на войне и вовсе не за деньги. Он отрабатывает самое дорогое, что у него есть, – жизнь сына.

– У сына есть семья, жена и грудная дочь, – рассказывает Юрий Сергеевич. – Но на Новый год, семейный праздник, в отпуск он не приехал, как обещал. Стали мы звонить в Свердловск, к знакомым. Те сходили в часть, узнали: Юру отправили в Чечню.

Тут по телевизору первые известия оттуда. Сноха, Александра, не ест ничего. Внучка орет. Мать, Ольга Ивановна, ходит сама не своя: мол, поеду. Останавливаю ее, говорю: «Давай лучше я поеду. Ты хоть работаешь, а я безработный». В итоге побегали по знакомым, назанимали два с половиной миллиона рублей на дорогу и поехали.

Сначала в Свердловск. В части узнали: сын жив-здоров, воюет в Грозном. Решили ехать дальше. Добрались до Минвод, Моздока, – мир не без добрых людей, — узнали точно, где часть сына. Я оставил мать в Моздоке – она там сейчас в госпитале работает. Добрался до Грозного, нашел тылы полка. Там мне говорят: «Вот машина идет, она людей на дежурство развозит. Там и ваш сын». Нашел я Юру на посту – живой-здоровый! Трое суток пробыл там я с ним.

А в Грозный я пробирался потому, что вез документы, что сын женат и имеет ребенка. Говорят, есть указ Ельцина, что с 1 января всех семейных солдат из армии уволить. Представил эти документы в штаб. А в части об этом указе ничего не знают. Командир мне пообещал: «Будем решать».

Я предложил: «Давайте буду работать у вас, пока решение не состоится. Я первоклассный водитель. И под обстрелом был – в семьдесят втором году в Монголии по нам китайцы стреляли из пулеметов». Зампотех за меня ухватился: «Давай!. Так я здесь и живу. Работаю, на постах солдатикам помогаю стоять… Уволят сына – значит, уедем вместе. Не уволят – буду с ним до демобилизации».

В полку появление отца солдата вызвало замешательство: что с ним делать? Однако выход нашли – предложили заключить контракт. Теперь, пока сын воюет на передовой – и здорово, по отзывам боевых товарищей, воюет – его отец водит к этой передовой машину…

И рядовой Сергей Чуфаров, вышеходивший из окружения и заваливший трех «духов», и рядовой Константин Чернышев, вывезший командира и замполита на горящей машине из-под огня противника, и контрактник-разведчик младший сержант Эдуард Вахрушев, и сержант Юрий Немирский, мастерски снимающий снайперов, награждены ведомственными медалями «За отличие в воинской службе».

На полк выделены 100 таких медалек – их обычно дают солдатам за учения, офицерам – как кому. Говорят, эти солдаты представлены и к настоящим государственным боевым наградам – орденам, медалям «За отвагу», Суворова. Оно приятно, да не за эти железки воюем мы в Чечне, говорили они мне как один.

– Тогда за что? – Выпытывал я и не добивался ответа…

Но, вернувшись из Грозного, всю неделю каждую ночь, до одури переключая телевизионные каналы с одних свежих грозненских новостей на другие и вглядываясь в движущихся среди развалин одетых в полевую форму людей (вдруг увижу знакомое лицо из нашего полка), я иногда думаю, что сражаются наши солдаты и офицеры там не за какие-то высшие интересы высших чиновников и не за страх даже.

А за достоинство нормального человека, за достоинство погон, положенных Отечеством на плечи, за право жить по-человечески, наконец…

Впрочем, каждый из нас волен думать все что угодно, наблюдая чеченскую войну из-за пуленепробиваемого стекла телевизора.

Война – это не «Поле чудес», чтобы давать правильные ответы. На войне только вопросы бывают правильными.

«Здесь живут люди»

Отчего на войне люди говорят негромко? Ненависть сдавливает горло? Инстинкт самосохранения не позволяет зря пережигать нервы? Или так реагирует душа на беду, посреди которой жить день ото дня?

– Беженцы – старики да старухи. Среди них – две женщины с грудными детьми. Плачут, просят забрать из-под обстрела… Вот и пришлось всю ночь за трамвай работать, – негромко рассказывает механик-водитель БМП рядовой Дима Ибраев.

На старый Новый год Ибраев под огнем дудаевцев вывез в безопасный район от центрального грозненского стадиона – там в это время проходила передовая – 130 мирных жителей. Загрузит полный десант людей, сделает ходку в тыл, вернется назад той же дорогой… Чем не трамвайный маршрут!

Дима удивляется, что кому-то приходит в голову считать эти рейсы втыл поступком выдающимся. Какие подвиги могут быть на проклятой всеми войне? Разрушения, смерть, бесчестье – вот правда январского штурма Грозного. Нет правил, нет жалости к противнику – вот правда чеченской войны.

Но вся ли это правда?

Другая сторона медали «за второе покорение Кавказа» – будь такая учреждена – это отчаянная, ежечасная кропотливая борьба за право живых на жизнь, а мертвых – на достойную смерть.

Приметы этой тихой, без выстрелов и взрывов борьбы в Грозном можно увидеть на каждом шагу.

Вот на железных воротах частных домов написано мелом: «Здесь живут люди». Вот седой старик мерно шагает с ведрами, полными воды. Мимо бегут солдаты, стреляют куда-то – тренируются для настоящих атак. А старик идет и идет. Ему надо донести воду…

– Местным жителям помогаем, чем можем, – говорит полковник Сергей Бунин. – Конечно, мы не Красный Крест. Но в хлебе, консервах, медикаментах никогда местным жителям не отказываем.

Российских солдат и офицеров в Грозном, само собой, прежде всего волнует судьба жителей города, которых с известных пор принято называть русскоязычными. Таких в городе, ставшем фронтовым, – большинство. По некоторым данным – до 80 из 120 тысяч оставшихся.

Чеченцам есть куда уходить – к родне, в села. Русским – некуда. Кто смог, уехал еще до войны. А оставшиеся – совсем сироты.

Солдаты и офицеры отмечают, что даже раздачей гуманитарной помощи у консервного завода, в непосредственной близости от бункера законных военных и гражданских властей, заправляют чеченцы, которые выдают эту помощь в первую очередь своим соплеменникам.

– Он с утра здесь наш хлеб жрет, а вечером переходит на ту сторону и в нас стреляет, – говорят вернувшиеся с передовой.

Впрочем, военные предпочитают не вмешиваться в порядок вещей. Есть гражданская власть, она и должна разбираться. В глубоком тылу, каким считался к той поре консервный завод, те, кто с передовой, – люди временные.

Врачи из медицинского отряда спецназначения, развернувшего полевой госпиталь прямо в Грозном, не могут позволить себе роскошь не замечать раненых местных жителей.

– У нас нет возможности принимать гражданское население. Ежедневно в госпиталь доставляют по сорок-пятьдесят военных. У каждого – три-четыре ранения. Осколочные, пулевые. Тяжелые – в лицо, голову, – рассказывал в январские дни штурма Грозного заместитель начальчика отряда подполковник медицинской службы Владимир Белешевич. – В госпитале всего три операционных стола, и почти каждая операция продолжается пять-шесть часов. Офицеры-врачи, хирурги Слава Смородинский, Валера Дроздецкий, Саша Кондашов, анестезиотог Игорь Холодов, с ног валятся от усталости, работают по двадцать восемь-тридцать часов к ряду… По идее гражданским населением должен заниматься госпиталь Министерства по чрезвычайным ситуациям. Да где тот госпиталь и то МЧС?! Поэтому ранеными из гражданских занимаемся, конечно же, мы…

В январе в госпиталь ежедневно поступало в среднем 10 гражданских пациентов. Им оказывали первую помощь, оперировали по неотложным показаниям и эвакуировали на Большую землю.

– Ранения у гражданских такие же, как у военных: минометчики и снайперы не разбирают целей… Как правило, половина раненых жителей Грозного – русские, половина – чеченцы. – угадывая законный вопрос, отвечает на него подполковник.

– Однажды с передовой нам привезли трех тяжелораненых боевиков-чеченцев. Разведчики, взявшие их, очень просили, чтобы пленные выжили. Наши хирурги сделали все, что смогли. Но, увы, слишком тяжелыми оказались ранения.

В полевом госпитале занимаются и отправкой «груза 200». Первые убитые, поступившие в грозненский полевой морг были сильно изуродованы. Дудаевцы издевались над еще живыми и уже мертвыми солдатами и офицерами.

Солдаты знают о судьбе майкопцев и не питают ни малейших иллюзий насчет благородства боевиков Еще одна дикая особенность этой войны, к естественному страху смерти примешан страх посмертного срама. Нам со школьной скамьи внушали: «Мертвые сраму не имут». В Чечне выяснилось, что может быть иначе.

В 276-м полку убитых и раненых не бросают, до последнего ищут каждого пропавшего без вести. Если надо – вступают в бой. Если это возможно – решают дело миром.

Тринадцать человек из полка погибли в первые сутки штурма в пригороде Грозного. Тринадцать тел надо было забирать – афганский опыт командира полка не подсказывает иного решения. Через случайно найденные связи командир обратился к духовенству поселка с просьбой по мирному забрать погибших. Те в ответ потребовали личной встречи и личных гарантий безопасности поселка.

На обыкновенных «Жигулях» командир и его зам, Виктор Ятло, ездили в поселок. Они и автоматы с собой не брал. Провели переговоры, вывезли тела.

Святая Медина

– Не бомби Россия Чечню, а только по настоящему блокируй – через месяц чеченцы отдали бы Дудаева Ельцину, – втолковывает мне чеченец Руслан. – Кто распустил миф, что вся Чечня за Дудаева? За него была только шпана, которая ничего не умела делать, кроме как грабить и стрелять.

Руслан – интеллигент, нефтяник, преподаватель грозненского института, пятнадцать лет проработал в Нижневартовске. Вернулся домой, едва успел обжиться, тут – дудаевщина, потом – война. Во время бомбежки Грозного его ранило. Попал в первую городскую больницу. Потом палату пришлось сменить на подвал.

Когда в первый раз Руслана хотели расстрелять солдаты внутренних войск, прочесывающие занятые кварталы города, его спасла русская женщина и ее маленькая дочь, которые прятались от обстрелов в этом же подвале. Женщина сунула Руслану в руки девочку и сказала солдатам: «Это мой муж». Руслана не расстреляли…

С десятого января Руслан вместе со случайными своими военными знакомыми, чеченками Мадиной и Розой, ингушом Хусейном, который теперь, после пережитого в Грозном, при всех проверках называется чеченцем, хоронят непогребенные тела жителей Грозного, помогают, чем могут живым. Мадина и Роза – медицинские работники, а все больницы в Грозном теперь, естественно, не работают.

У них, конечно, есть фамилии. Но они скрывают их. Дудаевцы, уходя сказали, что уничтожат семью всякого, кто будет сотрудничать с русскими. Они формально и не сотрудничают. В представительстве МЧС им под честное слово выдали машину – вывозить трупы. Но за пять дней до нашей встречи у водителя, Висы, омоновцы убили брата. И с тех пор Виса пропал…

Денег за свою работу они не получают. Впрочем, деньги мало, что значат в разрушенном войной Грозном. С могильщиками – стариками из поселка Калинина, по-чеченски – Мааса, они расплачиваются самой ходовой местной валютой – водкой и сигаретами, которые покупают, тратя собственные сбережения по 25 тысяч за бутылку и 3,5 тысячи за пачку…

Второй раз Руслана и с ним Мадину чуть не убили чеченцы. Они ехали на машине к раненому и увидели боевиков готовых стрелять.

– Святая Медина, – говорит про Мадину Руслан. – Есть у мусульман такая добрая святая.

Мадина шла впереди машины и кричала по-чеченски:

– Парни, не стреляйте. Мы из Красного Креста…

Если бы боевики начали требовать документы!..

А с международной организацией милосердия их связывают только две вещи. Сшитый из двух белых простыней, с огромными красными крестами на спине и груди, халат Руслана и канцелярская тетрадь, в которую, они записывают каждый день, прожитый на войне, и все, что удалось в этот день сделать.

Вот запись только об одном дне. 17 января: «Захоронены около моста консервного завода два трупа: Николайзен Владимир Яковлевич, 1946 года рождения, второй неизвестен. Оказана медпомощь 10 чел. Найден мальчик, Дроздов Тимур (около 8 лет), забрала Ковалевская Мария Леонидовна, преподаватель СШ № 8».

За двадцать последних дней января, когда в северной части города наступило относительное затишье, Мадина, Роза, Руслан и Хусейн сумели открыть 5 медпунктов, похоронить 75 трупов, оказать медицинскую помощь
почти 300 раненым.– Неужели ничего никогда не изменится в нашей жизни! – вдруг тихо сказал чеченец-ингуш Хусейн, сидевший молча в стороне все время нашего разговора. – Кавказская война, выселение в Турцию, выселение в Сибирь, теперь вот эта война…

Каждые пятьдесят лет истории нашего народа с нами случается катастрофа!А у русских разве иначе?! – хочу крикнуть я в ответ. Но не кричу – на войне это не принято…

Вадим Дулепов. 14.10.1995

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

В этом выпуске:

— «Засекреченное досье. Вся правда о НЛО»;- «Кто воюет в эскадронах смерти Муаммара Каддафи? Война под чужими знамёнами»;
— «Штурм № 2. Неизвестные подробности битвы за Грозный»;
— «Киборги наступают. Секретные разработки лучших армий мира»;
— «В русской революции обнаружился японский след. За что резидент японской разведки Акаси получил правительственную награду?»;
— «Воздушные ликвидаторы. Новинки обороны Израиля»;- «Затерянный мир. В поисках Атлантиды».

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

В машине обгоревший труп механика водителя Макарова Константина Станиславовича, рядом так же могила бойцов, также погибших в 320 БМП 276 мотострелкового полка: рядовой Низамов Жамиль Сафаргалиевич, рядовой Акатьев Андрей Александрович… позже были эксгумированны и отправленны в Россию.

Вечная им память…

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

Корреспонденты 4 канала г.Екатеринбург поехали в конце января 1995 года, после взятия «Белого дома», в г.Грозный чтобы снять короткий репортаж о боевых достижениях офицеров и солдат Уральского 276-го мотострелкового полка.

В отличие от фильма «60 часов Майкопской бригады» данный репортаж не имел монтажа и предоставляется в том объёме, в котором был заснят. Интервью Командира полка, офицеров и прапорщиков, солдат дивизии и так-же 2-х уцелевших солдат 131 Майкопской бригады, присоединившихся к полку.

Качество «не ахти”, но материал уникальный, и заслуживает внимания!

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства