К комендатуре зарулил чужой КамАЗ. Постовые на КПП, встретив машину настороженно, вдруг из-за мешков защит­ных повыскакивали, улыбки на лицах засветились. Те, что под тент загляну­ли, смеются, руками машут:

— Пропускай.

Зарычал КамАЗ, вполз на территорию. А из-под тента еще на ходу парни выпрыгивают. Загорелые, пропылен­ные, в камуфляже. Бороды как у бо­евиков. Головы косынками, серыми от пыли, повязаны. У наиболее пи­жонистых — перчатки с обрезанными пальцами. Разгрузочные жилеты под завязку набиты магазинами, гранатами. У каждого над левым плечом или на голени — нож боевой. На кого ни глянь — Шварценеггер или Рэмбо (кто помельче).

Омоновцы сбежались, обнимают­ся с приехавшими.

Огромный, бритый наго­ло, но при этом чернобородый детина, боль­ше похожий на афганского моджахеда, неже­ли на российского спеца, бросив своим две- три короткие команды, орет радостно:

— Здорово, Шопен! Принимай подмогу!

Командир ОМОНа, поспешивший на этот шум, тоже к нему бросился. Обнялись, друг друга по спинам дубасят.

— Душман, братишка, какими судьбами?

— Да мне из ГУОШа передали, что ты тут совсем «чехов» распустил. Пришлось к вам из Гудермеса на выручку рвать.

— Ладно! Небось твоя банда тамошнего коменданта достала своей крутизной, вот он и нашел способ, как от вас избавиться.

— Ах ты, композитор хренов! — ничуть не обидевшись, рассмеялся великан и от избыт­ка чувств так хлопнул товарища по спине, что тот аж присел.

— Слушай, это вы так домой припарадились? Выбритые, чистенькие.

— Не в окопах чай живем. Да и куда нам до вас, собров-суперов? Мы народ скром­ный. Нам бороды-косынки не к лицу. А своих предупреди: пока здесь не освоятся, пусть никуда не лезут и пальцы веером не растопы­ривают. Особенно на ногах, а то все растяж­ки поснимают.

— В глазах у Шопена запрыга­ли веселые чертики. — Разберемся, братишка. Ты только дай команду, чтобы нас покормили как следует. А то весь день не жравши.

— Не вопрос… Серега, а ты не в курсе, кто нас менять будет? — В курсе. Нас сюда затем и переброси­ли, чтобы мы им на первых порах подсобили.

Они от ГУОШа за нами шли, отстали немно­го. СМВЧ. Срочники…

— Что-то мне твой тон не нравится, а, брат? — Сейчас сам увидишь. Вон они — пылят.

* * *

— ОЙ, Е…! — Шопен, подперев щеку и пригорюнившись, наблюдал, как из заполо­нивших двор грузовиков высаживается попо­лнение.

Зеленые, звонкие восемнадцатилетние пацаны ошарашенно вертели головенками на тощих цыплячьих шеях. Армейские каски на­висали над их прыщавыми лицами непомер­но большими тяжеленными тазиками. Руки держали оружие так неуклюже, что сразу ста­ло ясно: эти воины в лучшем случае прошли формально обязательную подготовку моло­дого бойца.

Три месяца подметания плаца, строевая подготовка, суточные наряды и под занавес, перед присягой — три выстрела одиночными по грудной мишени. Окончатель­но добило собравшихся аборигенов коменда­туры то, что из машин выгрузили всего с десяток ящиков с боеприпасами, но в дополне­ние к ним — целые вороха резиновых палок и пластиковых щитов.

— Ну вы и снарядились, командир! — Се­рега насмешливо уставился на моложавого подполковника, одетого в патрульную мили­цейскую форму со всеми нашивками и зна­ками различия. — Кто это вас так надоумил? — Да в штабе округа!

Подняли по трево­ге, за шесть часов до вылета. Мы же сюда — прямиком из дома, на самолете. Спрашиваю: «Скажите хоть, что там реально происходит?»

А они: «Ты что, шесть месяцев в Карабахе провел и не знаешь, как батальон готовить?» В Северном сели, в город въезжаем, я чуть не охренел. Какой Карабах?! Тут, наверное, покруче Афгана будет. А у меня офицеры — одна молодежь. На ходу в машинах боепри­пасы раздавал. Вот же, суки штабные, кон­спирацию развели, а! — и подполковник за­ вернул в адрес своих начальников такой рос­кошный оборот, что насмешка в Серегиных глазах сменилась восхищением.

— О, брат, да ты поэт! Музыкант у нас уже есть, — Серега шутливо подтолкнул Шопена, — твои слова да на его музыку… Вот это пе­сенка получится!

— Да… — протянул Шопен. — Будут сего­ дня песенки, будет и музыка. Хотел я комен­данта попросить, чтобы нам в последнюю ночь перед дорогой отдохнуть дали…

— Какой тут отдых? — понимающе усмех­нулся собровец. — Эти орлы сегодня все, что шелестит, блестит и «кажется», перестреля­ют. Через пятнадцать минут после наступле­ния темноты весь боекомплект рассадят.

— Патроны не проблема, — махнул рукой Шопен, — запас есть, поделимся. Тут снайпе­ры по ночам постоянно лазят. А сегодня мо­гут специально собраться: поохотиться на свежачка. Слышь, командир, хлопнул он бамовца по плечу, — тебя как зовут-то?

— Володя.

— Игорь. А Душман Серегой крещен…

Володя, ты на посты сегодня офицеров старшими ставь. А где не хватит, мы с Серегой своих ребят дадим. Чтобы твои дуриком не стреляли. А то стемнеть не успеет, как полу­чишь «груз-двести».

Тот благодарно кивнул и отправился хло­потать о размещении своего батальона.

* * *

Неподалеку от омоновского поста, под стенкой комендатуры, несколько офицеров курили, сидя на корточках, и весело смеялись над какими-то байками жизнерадостного по­мощника коменданта по работе с населением. Шопен перевел взгляд на частные дома, окружавшие комендатуру. Улица была пуста.

Исчезли вездесущие пацаны. Будто испари­лись постоянно сидевшие на корточках у до­мов мужчины. Опустели дворы. В переулке мелькнула женщина. Таща за руки двоих ре­бятишек, она опасливо оглянулась в сторону комендатуры и, прибавив шагу, скрылась за поворотом…

Серия разрывов легла перед сидящими на улице офицерами комендатуры, расшвы­ряла их в стороны. Совсем близко, из кустов, из-за стоящей метрах в ста старой, разбитой кочегарки хлестанули автоматные очереди.

Находившиеся на постах омоновцы и со­бровцы среагировали почти мгновенно, из всех стволов ударили по краю «зеленки». Не­ большая группа под прикрытием огня товари­щей кинулась к упавшим, выхватила их из-под очередной серии разрывов. Кого на спи­не, кого волоком — вбросили в коридоры ко­мендатуры, тяжко дыша, подперли спинами стены.

Мимо них, грохоча тяжелыми ботинками, пронеслась группа резерва. В руках — авто­маты, пулеметы, коробки с запасными лента­ми. За спинами — по две-три «Мухи». Разгру­зки до отказа набиты боеприпасами для себя и для тех, кто только что по «зеленке» отстре­лялся. Через запасной вход, прикрытый сте­ной мешков с землей, вынырнули на улицу.

Сквозь черные султаны, сквозь струи трассе­ров рванули врассыпную, к постам. К бра­тишкам.

И пошла бойня!

В одной из комнат комендатуры — теле­визионщики.

Молодой, коротко стриженный крепыш в туго натянутой на груди камуфляжной фут­болке, сидя на ящике из-под патронов и дер­жа в руке микрофон, под аккомпанемент ав­томатных очередей пытается начать репор­таж:

— Наша съе…

Грохот разрывов, сверху сыплется что-то, репортер вжимает голову, снова начинает:

— Наша съемочная группа находится в одной из комендатур города Грозного. Вот уже три дня, как действует подписанное ко­мандованием федеральных войск и Асланом Масхадовым соглашение о прекращении ог­ня. Но вопреки законам жанра нам сегодня не придется сказать ни слова. За нас говорят автоматы… — Готово!

Облегченно вздохнув, журналист встает с патронного ящика, нервно закуривает и говорит оператору: — Володя, поснимай еще раненых… Пе­ремирие, блин!

* * *

Ночь. На дне широкого окопа, полукру­гом обложенного мешками с землей и накры­того досками с дерном, два матерых омонов­ца. Один — с автоматом. Дав короткую оче­редь, он быстро отходит в сторону, за мешки, а потом неспешно передвигается к соседней амбразуре. Второй — с бесшумной снайпер­ской винтовкой — не столько стреляет, сколь­ко разглядывает что-то в ночной прицел.

— Вот ты, сука, где затаился! Наглый, тварь! — цедит сквозь зубы снайпер и чуть погромче бросает напарнику:

— Витек, дай-ка длинную. Только рядом с ними положи, на вспышки, чтоб поверили.

Тот высовывает автомат в амбразуру, ку­ да-то целится, а затем, убрав голову за меш­ки, дает длинную очередь. Тут же в автомат­ную трескотню со стороны «зеленки» врыва­ется хлесткий выстрел снайперской винтов­ки, и автомат омоновца, вылетев назад из амбразуры, ударяется в заднюю стенку око­па. Практически синхронно с ударом чечен­ской пули звучит хлопок бесшумки, и снай­пер, быстро сменив позицию, снова прилипа­ет к прицелу.

Хозяин автомата, сидя на кор­точках и шипя от боли, трясет рукой.

— Ранило?

— Нет, зашиб сильно.

— Ну ты, как пацан, чо не убрался вовре­мя?

— Чо-чо! — передразнивает напарник.

— Не успел. Откуда он стрелял? Как будто в ам­бразуру ствол засунул…

— Почти. Я его, козла, по краю «зеленки» ищу, а он — сто метров, на свалке за кирпи­чами устроился.

— Завалил хоть? — Лежит, родной, ствол задрал. Был бы живой, уполз…

— О, сейчас пойдет охота! Полезут доста­вать.

— Ага, только для начала нам просраться дадут со всех стволов… Как рука?

— Отходит.

Омоновец, покряхтывая, поднимает авто­мат и, разглядывая его в отсветах, проника­ющих в амбразуры, удивленно говорит: — Мушку срубил! Во артист!

Дум! Дум! Дум! Разрывы под­ствольников обкладывают окоп.

Сразу несколько автоматов слитным треском акком­панируют разрывам, и пули, противно чмокая, вгрызаются в мешки.

— Ага, прижимают нас, сейчас за своими полезут! — азартно го­ворит омоновец. — Как по сценарию.

* * *

На другом посту двумя солдатиками ко­мандует молоденький лейтенант-бамовец.

— Вот они, — ото­рвавшись от амбразу­ры, говорит лейтенант. — Человек пять.

— Замолотим?! — горячится один из бой­цов. — Да проскочили уже, влево в «зеленку», к кочегарке. А что, если… Смотрите, если ме­жду кучами проскочить, а дальше под забор­чиком, можно им в тыл выйти.

— А нас свои не завалят? — Там мертвая зона. Наши туда не доста­ют, вот они и лазят. А мы им в задницу заса­дим. Пошли!

И офицер, пригнувшись, первым направ­ляется к выходу. Стараясь как можно меньше шуметь, они пробираются между завалами мусора. Прокравшись вдоль старого, поко­сившегося забора, углубляются в заросли ку­стов.

Из кустов чуть в стороне, пропуская азартных героев еще глубже в «зеленку», вслед им спокойно смотрят два боевика — фланговое охранение. Один из «духов» под треск недалекой стрельбы что-то негромко говорит в рацию.

Группа проходит еще метров двадцать, и из-за поросших высокой травой бугров, из-за деревьев на них выпрыгивают шесть боеви­ков — по два на каждого. Один из солдат, сбитый ударом приклада автомата, падает как подкошенный.

Второй успевает увернуть­ся от нападавших, но его валят ловкой подсе­чкой и прижимают к земле. Сильный, вымуш­трованный в училище лейтенант реагирует мгновенно. Кинув одного из нападавших че­рез спину, рукоятью автомата разваливает ему висок и, уйдя кувырком в сторону, длин­ной очередью сваливает сразу двоих боеви­ков. Ответная очередь осаживает его на тра­ву…

…Командиры, собравшись в комендату­ре, устало перебрасываются словами. — Похоже, сдыхают? — Рассветет скоро. Им смываться пора.

— Да, мужики, — качает головой комбат, — весело тут у вас.

— Это что — ерунда. По сравнению с тем, что здесь раньше творилось, курорт. Как майкопской бригаде досталось или десантуре с вэвэшниками, которых в декабре — ян­варе вводили, нам и в страшном сне не при­снится, — серьезно отвечает Шопен.

Серега, что-то вспоминая, печально кача­ет головой.

Из рации Шопена чужой голос возник.

— Э, Шопен! Как здоровье у твоих дру­зей! Хорошо мы вас сегодня потрепали?

— Нашел чем гордиться! Крутых из себя строите, а сами только из-за угла убивать умеете. Какой идиот эти перемирия выдумы­вает?! Давно бы уже вас задавили.

— Почему идиот? Умные люди придумы­вают. Деньги хорошие зарабатывают…

— А чего ты сегодня так поздно на нашу волну влез? Раньше слово сказать не дава­ли…

— Да так, послушать хотелось, как ты своими командуешь. Ничего, маленько уме­ешь воевать. Только людей своих не жале­ешь. Зачем на такие серьезные дела пацанов посылать, а? Как теперь их трупы забирать будешь? Или собакам оставишь? Мы своих не бросаем…

— Ты о чем? Мои все на месте.

— Э-э-э, командир называется… А трое, которых ты мне в тыл посылал? Или это не твои, забрели откуда-то?

— Кто? — Шопен обвел взглядом брати­шек-командиров.

Снова рация ожила: — Лейтенант Горяченко Николай Ивано­вич… Храбрый был лейтенант, уважаю. Так, — шелест рации, — рядовой Тюрин…

Грохот возле стола: комбат, побледнев, вскочил, стул уронил.

— Седьмой пост! Угловой. Как же они так?! Куда их понесло? Колька, вот пацан, а! — Где они? — Шопен продолжает разго­вор так, будто речь идет о вещах вполне за­урядных.

— Да тут, недалеко. Дачный поселок зна­ешь? Угловой домик, прямо на повороте, зе­леный такой…

— А чего это ты так раздобрился?

— Хорошо умирали твои ребята. Похоро­ни как следует. Ну, до следующей встречи. — Голос полон ненависти и яда.

— Только дол­го их не оставляй, тепло. Пока бояться бу­дешь, протухнут.

* * *

Комендант, в очередной раз пробежавшись карандашом по двухверстке, задумчиво говорит собравшимся вокруг стола командирам:

— Непонятно, чего их туда занесло. Ну хорошо, решили в тыл боевикам зайти. Но те в основном в полосе от дороги до Сунжи ошивались. А шлепать еще чуть не ки­лометр, через «зеленку», через просеку…

— Рупь за сто: их в этот домик специ­ально перетащили. Какую-то подлянку готовят. Кто этот район знает? — Серега обвел товарищей вопросительным взглядом.

— В этот дачный поселок так просто не войдешь. Со всех сторон лес настоящий. Целый полк растянуть можно. И на стрельбу друг по другу спровоци­ровать.

— Пионер, бери машину, группу при­крытия, гони за Эльдаром и его ребятами, — говорит Шопен одному из своих офице­ров. — Найди их. Хоть из-под земли достань. Пусть он всем любопытным ска­жет, что его на другой конец города вызывают. Куда-нибудь в Старые Промыслы. В нашу комендатуру провезете их скрытно.

Боевики не должны знать, что они здесь…

— Кто такой? — спрашивает Серега.

— Эльдар?.. Чеченский ОМОН.

— На хрена он тут нужен? Ты что, с «чехами» в «зеленку» собрался? Они нас проведут… как Иван Сусанин.

— Эльдар здесь, в Ленинском РОВД, начальником розыска был. Давил бандоту как положено. А когда Дудаев стал из уголовщины личную гвардию набирать, они с Эльдаром в числе первых посчитались. Сына убили. Жена и дочка у друзей с руч­ным пулеметом в обнимку ночевали, пока он их не сумел в родовое село отправить.

Сам он дудаевцами заочно к смерти при­говорен. И вся команда у него такая же. Так что эти… «чехи»… понадежней нас с тобой будут. Их только придер­живать надо. Горячие очень…

Через час собрались в но­вом составе. Худощавый, порывистый, с небольшой черной бородкой, весь обвешанный оружием, Эльдар увлеченно рассказывал, черкая карандашом по карте:

— Правильно понимаешь. Тут очень хи­трое место. Они знают, мы знаем. А из фе­дералов никто не знает. И на картах ваших ничего нет. Тут дренаж мощный. Во-от та­кие трубы бетонные, целые тоннели. И вы­ ходят колодцами: вот здесь, здесь и здесь. Они запустят вас, потом спереди стрелять начнут. Вам придется здесь за­лечь, на насыпи. И будете к колодцам спи­ной. Расстреляют вас, как в тире, и уйдут спокойно.

— Так вот почему он вдруг вздумал о наших позаботиться! — недобро улыбнул­ся Шопен. — Это Ильяс-то, который у вас здесь в районе орудует? Этот позаботится! Он во­ обще никого, кроме своих, за людей не считает. Да и с теми себя как князь дер­жит. Видно, хорошо вы их потрепали, теперь с вас надо много крови взять.

Иначе Ильяс у своих уважение по­ теряет, а значит, и власть. — Ну и что делать бу­дем? — Идите, как будто поверили им. Не сов­ сем, но поверили. Прикрытие возьмите. Осторожность покажите. А мы в трубы пойдем

— Уж больно риск большой. И дачный посе­лок, и «зеленка» — рай для снайперов. Потери будут почти наверняка, даже при самом удачном раскладе.

Стоит ли живых ребят терять за тех, кому уже все равно…- Вот вопросец-то!

Голос коменданта глух и горек. Что ни говори, а оконча­тельное решение — за ним. Тяжкая ответ­ственность.

— Шопен, а тебе я вообще приказы­вать не могу. Закончилась ваша команди­ровка. Все. Нет вас здесь…

В общем, так, мужики, пусть каждый еще раз подумает и окончательно решит. Двадцать минут даю…

— Мои готовы. Что мы за мужчины бу­дем, если друзей не сможем похоронить по-человечески? — карие глаза Эльдара блестели дерзкой отвагой.

— И еще: Иль­яс очень хитрый. За ним — сотни трупов. Будут еще сотни. А сегодня мы можем поймать его в его же собственную ловуш­ку. Такого случая еще сто лет не будет. Ес­ли вы не захотите рисковать, мы сами пой­дем.

— Не горячись, — мягко осадил его комендант.

— Идем. Готовы все, — коротко доба­вил Шопен. — Без вопросов, — поднял кулак к пле­чу Серега.
Командир СМВЧ подтянулся, все на него глаза вскинули. — Вот что, мужики. Как операцию про­ водить — вам решать. Вы опытней, обста­новку лучше знаете. Но ту группу, что впе­реди пойдет — я поведу. Я ребят потерял, мне их и доставать…

* * *

В кругу света на выходе из бетонного кольца, прикрытого бугром и высокой тра­вой, черные силуэты боевиков виднеются. Внутри трубы — по колено грязной воды. Но к выходу дно немного поднимается, и засада расположилась на относительно высоком и сухом участке бетона.

Если посмотреть со стороны дачного поселка, то осевшие в топкий грунт и за­ росшие буйной зеленью трубы выглядят просто как широкие полосы бурьяна. Тру­дно предположить, что в этой траве кто-то будет прятаться. Ведь упругие зеленые стебли — никакая не защита даже от сла­беньких осколков подствольников. А уж от пуль и гранат потяжелее — и подавно.

Зато из труб отлично, как на ладони видна невысокая насыпь, весной и осенью спасающая домики от разливов Сунжи. До нее — метров двести. И чеченские снайпе­ры деловито разглядывают насыпь в опти­ку, заранее определяя, где будут искать спасения застигнутые врасплох федералы.

Позиция прекрасная, как в тире. И зеле­ненький домик на углу виден хорошо. И три окровавленных тела в изорванной ми­лицейской форме, лежащие вповалку у стены.

На дороге, ведущей к дачному посел­ку, заурчали моторы. Цепочка бамовцев и омоновцев приближалась к насыпи. За ней, настороженно поводя стволами пуле­метов, двигался БТР.

Напряжение звенело, вибрировало, взвинчивало нервы доброй сотни участни­ков этой страшной и беспощадной игры.

Игры, в которой ставкой были не три безразличных ко всему трупа у веселенькой зелененькой стенки, а напряженно трепещущие сердца и вцепившиеся в них души пока еще живых людей.

* * *

За спиной у боевиков захлюпала во­да. «Духи» резко развернулись. После дневного света их глаза ничего не могли различить в мрачном сумраке тоннеля.

Взметнулись стволы, готовые послать смерть вдоль круглых стен, превращаю­щих любой промах в смертельный рико­шет.

— Кто? — Свои. Ильяс еще пулемет дал, — от­ветил приглушенный голос по-чеченски.

— Куда его ставить? — недовольно буркнул старший. Боевики опустили ору­жие, стали разворачиваться к выходу.

Но один, вздрогнув от голоса Эльдара, наоборот, стал приподнимать опущенный было автомат. — Ты откуда здесь, легавый?

В этот момент от стен тоннеля отдели­лись еще двое. Длинные очереди пулеме­та и двух автоматов в замкнутом пространстве страшно ударили по перепон­кам. Но еще страшнее хлестанули тяже­лые пули, смяв и отшвырнув к выходу все трио засадной группы.

В ту же секунду свинцово-стальные потоки вырвались из глубины двух других тоннелей. Приближавшиеся к выходу бой­цы Эльдара били вперед, еще не видя врага, но понимая, что пулям больше неку­да лететь. Только вперед. В тех, кто сам только что готовил внезапную гибель дру­гим.

Но и в самом плотном огне бывают прорехи. В одном из тоннелей уцелевший под смертельным ливнем боевик успел раз­вернуться и выпустить в сверкающую вспышками темноту полный магазин авто­мата. А еще через секунду, уже падая, он сумел нажать на спуск подствольника. Граната черканула по верхнему своду, се­ребристо-черной лягушкой поскакала вглубь и рванула, выбросив сноп бенгаль­ских огней.

Единственный из бойцов Эльдара, уцелевший в этой группе, добил в упор стрелявшего боевика, а затем бегом пом­чался назад и, схватив под мышки, пота­щил к свету, на сухое место своих товари­щей, один из которых стонал, держась за бок, а второй мертво обмяк.

С первыми же выстрелами в тонне­лях омоновцы упали за насыпь. Но вместо того, чтобы беспомощно раскинув руки от страшных ударов в спины скатываться один за другим по щебенчатым склонам, они открыли ураганный огонь. Он превра­тил в решето стены всех стоящих вдоль насыпи домиков, расщепил доски черда­ков, сметая, пронзая, разрывая на куски каждого, кто не сумел укрыться, кому не повезло.

Резко сдавший назад и прикрывший­ся высоким бугром БТР вертел еле видимой со стороны боевиков башней. Он то деловито постукивал из КПВТ, пробивая насквозь бетонные заборы и вырывая из тел спрятавшихся за ними боевиков куски мяса в кулак величиной, то стремительно посылал короткую очередь из ПКТ, навек успокаивая блеснувшего оптикой снайпе­ра.

Недалеко от БТРа в обложенном мешками с землей кузове развернувше­гося «Урала» спокойно, как недавно пе­ред телевизионщиками, командовал сво­им расчетом Пастор. Его АГС бил корот­кими очередями. И редкая из них не на­ходила цель.

Несмотря на такой оборот, «духи» дра­лись отчаянно. Опомнившись после пер­вого шока, они стали отходить короткими перебежками от укрытия к укрытию. Зара­ботали их подствольники, все ближе и злее стали взвизгивать бандитские пули.

А между двумя встречными потоками смерти, перекатившись через насыпь и пригнувшись, бежали четверо.

Длинными очередями слева и справа от них Пастор выстроил огненно-черные стены разрывов, спрятав товарищей от флангового огня за повисшими лохматыми клубами. Но он не сумел уберечь их от бо­евика, который, прижавшись ко дну окопчика и не поднимая головы, швырнул в сторону своих врагов зеленую, рубленную на дольки «лимонку».

Веер осколков достал бамовцев уже в спины. Трое, мертвые уже несколько часов и безжизненно висевшие на спинах выно­сивших их офицеров, не стали еще мерт­вее. Они равнодушно приняли удары доб­рого десятка вонзившихся в них кусков чу­гуна, защитив тех, кто уносил их к своим.

А вот прикрывавший своих подчиненных и свалившийся с перебитой осколком ногой комбат застонал в смертном отчаянии, по­нимая, что жить ему осталось секунды: жи­вая мишень в ста метрах от ближайшего автоматчика.

Но уже зазвучал во всех рациях звеня­щий, подстегивающий голос Шопена:

— Огня, ребята, огня! Прикрыть бра­тишку!

И встали новые клубы разрывов от АГСа и подствольников. С утроенной яро­стью заполоскал свинец по позициям бое­виков. И мелькнули над насыпью тени могу­ чих бесшабашных собровцев, подхватив­ ших раненого и перебросивших его в без­ опасное место, как пушинку.

А еще через несколько минут склонив­шийся над ним Айболит уже убеждал же­натого десять лет комбата, что такое ране­ние до свадьбы однозначно заживет.

* * *

Ребят Эльдара хоронили на родовом кладбище недалеко от Грозного. Тележур­налист Миша со своим оператором сни­мал их похороны, прекрасно понимая, что этот материал в эфир не пойдет. Он не вписывался в «видение чеченской ситуа­ции» руководством телекомпании.

На похороны своих мальчишек в родном северном городе удрал из госпиталя командир СМВЧ.

И каждый из погибших лег в могилу под рвущие небо залпы почетного карау­ла. И мать каждого из них знала, куда прийти, чтобы побеседовать с сыном и вы­ плакать свои беды на родном, всегда ухо­женном холмике.

И сочинил Шопен свою новую песню.

Мы придем на могилы братишек,
Как положено, стопки нальем
И расскажем навеки затихшим,
Как без них мы на свете живем.
Как тоскуют их жены и мамы,
Как детишки растут без отцов,
И оставим под хлебом сто граммов,
И рассыпем охапки цветов.
Для салюта возьмем боевые,
Ведь они не боятся свинца…
Пусть увидят их души святые Бога Сына и Бога Отца.
Мы придем на могилы братишек…

Журнал Братишка № 3 2001

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

С кем это я обнимался? Это братишка мой — Магомед… Не похожи на близнецов, говоришь? Это точно. Магомед — чистейших кавказских кровей. А я волгарь коренной. Да только после одной истории мы с ним настоящими побратимами стали.

Вот прицепился, расскажи да расскажи! Ну ладно. Ты свой человек, дерьма этого тоже похлебал, понять должен..

Да… Эта история мне столько крови стоила, что проще было бы хорошее ранение получить: меньше б кровушки вытекло.

В третий раз попал я в Чечню весной девяносто шестого. И добро бы в саму Чечню. Там попроще было даже в самую мясорубку: все понятней. А тут — на границу поставили. На дагестанской территории — мы, а через речку — чеченский пост. Боевые действия вроде как временно приостановлены, перемирие. Но я эти дела еще в девяносто пятом проходил. Поэтому без ведома своего руководства с командиром чеченским лично встретился и предупредил:

— Хочешь своих ребят сохранить — со мной не шути. У меня народ отмороженный, все уже воевали и крови не боятся. Хоть одного из наших зацепите — шарахнем со всего, что есть, и ни у кого разрешения спрашивать не будем. Пусть там наверху свои договоры подписывают, а у нас — свой договор будет, лады?

— Хорошо, — говорит, — мне тоже кровь не нужна, и у моих ребят близкие есть.

Руки жать, обниматься-целоваться, бумаги подписывать мы не стали. Но, не считая мелких пакостей, за полтора месяца по-серьезному ни разу не сцепились. И слава Богу. Знали бы чеченцы, кого я привез!

В первые две командировки как-то складывалось: и в комендатурах мужики были нормальные, и отряды серьезные работали — СОБР, ОМОН. А здесь — сборная солянка: ППС, ГАИ, какие-то пацаны из других подразделений. Сводный отряд … твою мать! И ребята вроде неплохие, но дома-то их совсем для другого готовили.

А старший зоны!.. Предки не дураки, прозвища не просто так давали. Если б я ему сам фамилию придумывал, то лучше теперешней вряд ли бы нашел. Дубьев! Что смеешься? Слово офицера: именно Дубьев. Его иначе, чем Дубина, никто и не называл. Ну кадр был, не передать! Ему водки натрескаться — хлеба не надо, по пьянке из пистолета в потолок засадить — всегда пожалуйста. К омоновцам прицепиться — почему излишек боеприпасов на блоке ( во, придурок!) — тоже без проблем. Зато если надо для людей что-то сделать или ответственность на себя взять, когда порохом попахивает, тут он — в кусты.

Слава Богу, в сводном отряде на полсотни человек хоть десяток был, на которых положиться можно. И тех еле вырвал, пришлось к начальнику УВД идти, доказывать, что без профессионалов вся эта команда — прямые кандидаты в покойники. Шеф поупирался слегка, но дал добро на отделение омоновцев.

А уж командир ОМОНа не подкачал, братишка. Не зря с ним в первой командировке вместе носом землю в Грозном рыли. Хлопцев дал отборных, из тех, что уже в боевых командировках работали. Сам знаешь: самые лучшие орлы из стреляных воробьев вырастают!

Без них бы совсем пропал. Зона ответственности серьезная. Двадцать километров границы с Чечней — это вам не шутки! Тем более перемирие совсем на соплях держалось. Банды шныряли туда-сюда, по ночам — стрельба по всей границе, да и днем дрессировали время от времени. У нас тоже на той стороне снайпер лазить повадился, с бесшумкой. И ведь не по-боевому бил, гад, понимал, что можем навернуть в ответ со всей дури. Нет: выберет, когда, например, машина Красного Креста подъедет к КПП. В ней «врачи без границ» сидят, груз какой-нибудь гуманитарный в ящиках.

Мы досмотр начинаем, иностранцы возмущение свое демонстрируют. А тут стрелок этот хренов по колесам — шлеп… шлеп! Или по «кирпичу» возле КПП. Знак-то жестяной, грохоту побольше. Вот вам и скандальчик готов: беспредельные федералы подвергают опасности жизни врачей-гуманистов! Протесты, звонки начальства. Дубьев психует, орет: «Ты когда меня подставлять прекратишь? Не трогайте вы их!».

Как бы не так! Есть, конечно, среди этих деятелей и врачи настоящие. Но что-то я за два года не припомню, чтобы они нам хоть таблетку от головной боли дали. И когда в марте девяносто шестого “духи” наших на блокпостах зажали, что-то не видать было белых джипов с красными крестами. Ни капли воды не привезли, ни одного из тех ребят, что в блоках от перитонитов, гангрены да потери крови умирали, не спасли. А вот чеченцам помочь — тут они как из-под земли. И сейчас такое впечатление, что все эти ЧП на границе были как спектакли с расписанными ролями. Но хрен им этот номер пролез.

Через наш КПП ни разу без досмотра не прошли. А начальство?.. Меня снять можно, кого потом поставить? Сами отцы-командиры там торчать не будут.

И со сменщиком — как повезет. Может, у него вообще башня рванет, и он бои местного значения развяжет. Да если честно, то и командиры наши только для вида пылили. Сами-то они так же, как и мы, думали и этих односторонних гуманистов на дух не переносили.

Я раза три с командиром чеченского блока встречался. Все как в кино: на мосту сходимся, с каждой стороны одинаковое количество людей, каждая сторона сопредельную на оптике держит. Спрашиваю:

— Когда стрелка своего уймете?

— Это не наш. Мы его сами ловим, никак поймать не можем, — врет, глазом не моргнет.

— Ну ладно. Только, если мы его пристрелим, не обижайтесь.

— Как это пристрелим? Кто вам позволит по территории суверенной Ичкерии огонь открывать?

— Тогда сами с ним разберитесь!

— Пробуем. Но никак поймать не можем…

В общем, сказка про белого бычка.

Вот так и жили. Мир не мир, война не война. Дурь одна.

Но случилось дело и покруче. Приезжает как-то Дубьев, напыженный, как голубь-дутыш, заваливается ко мне в командирский вагончик:

— Завтра выделяй двадцать человек на прочес!

— Какой прочес?

— В нейтральной зоне группа «непримиримых» бродит, человек десять. Будем “зеленку” зачищать.

— А кто участвует?

— Все наши отряды людей выделят. Планируем сто человек.

— Это кто придумал?

— Мое решение. Информация наша, поэтому мы ее сами реализовывать будем.

Я аж взвился: генералиссимус, стратег хренов! Насмотрелся я на таких за два года. Когда настоящая драка была — все по штабам сидели, нос высунуть боялись. А как чуть затихнет — в очередь за орденами давятся, планы один гениальней другого предлагают. Но пока профессионалы у дела стояли, этой швали особо разгуляться не давали. А тут — «командарм» Дубина! Спрашиваю я его:

— Нормальные карты местности у всех будут? Или опять по глобусу воевать пойдем? Дислокация боевиков, их маршруты? Схемы минных полей?

Саперная поддержка? Рации толковые, чтобы нас не глушили, не прослушивали? Форму одинаковую выдадут или опознавательные знаки? И что-то я не помню: учения по взаимодействию мы провели?

— Когда их проводить? — глазенками моргает. — Завтра уже операция.

— Вот ты, — говорю, — сам завтра и оперируйся. Пока эта банда через границу не полезет, пусть с ними сами чеченцы разбираются. Ты себе решил медальку заработать, а мне цинки с пацанами домой везти? Я своих людей гробить не дам. Мало крови пролили?

Как он завизжит:

— Да ты понимаешь, что говоришь?! Струсил, что ли? Я тебя сейчас от командования отрядом отстраню!

От последних слов меня нервный смех разобрал. И хорошо: хоть какая-то разрядка, а то я уже контроль над собой терять начал.

— Ладно, — говорю, — отстраняй. Сейчас я сюда командиров взводов соберу и объявлю, что теперь ты ими лично командуешь. Сам им все расскажешь.

Только не говори, кто этот гениальный план придумал. Как бы чего не вышло…

— Это невыполнение приказа! Ты ответишь! Пиши рапорт!

— Я по закону преступные приказы выполнять не имею права. А рапорт обязательно напишу. Чтобы, когда ребят перемолотят или, что скорее, они сами друг друга перестреляют, никто не забыл, кто за этот идиотизм отвечать должен.

Выскочил он, дверью хлопнул. А я соседу позвонил. Магомед — мужик отчаянный, ребята у него как на подбор. Думаю: горячие, черти, точно полезут в эту авантюру. Тоже горцы, но «духов» не любят еще больше, чем мы. Говорят:

— Эти бандиты уже весь Кавказ достали! Ни своему народу, ни соседям жить спокойно не дают.

И получилось, что я как в воду смотрел! Магомед, правда, отказаться хотел. Но ребята его обиделись: “Командир, нас ведь трусами назовут!” — и всем отрядом добровольно на это дело подписались.

И еще три командира своих людей выделили. Тех, кто уже своих ребят или друзей из других отрядов в «черные тюльпаны» грузил, на такой трюк не возьмешь. Когда смерть рядом увидишь, на кишки своего братишки да на кровь с мозгами посмотришь — быстро авантюризм проходит. Но это же после… А эти в первый раз здесь, горя не видали, на подвиги тянет.

Я понервничал, конечно. Весь день назавтра — как на иголках. Понятное дело: Дубьев после операции на меня телегу накатает — будь здоров. А если еще хоть одного боевика отловят или завалят, то все: пыль до небес, колокола звонят. Дубина на белом коне, а я весь в дерьме! «Да ладно, — думаю, — Бог не выдаст, свинья не съест. Лишь бы у ребят все обошлось».

Дело к вечеру, сижу у себя на КПП, на часы посматриваю — пора бы уже народу с прочеса вернуться. Тут телефон затренькал, Магомед звонит.

— Ну наконец-то, — говорю, — как поработали?

— Брат, беда у меня…

— Что такое? Потери?

— Чеченцы у меня четверых захватили.

Ах, твою мать! У меня аж сердце закололо.

— Ну как вы так умудрились?!

— Да это не прочес был, а бардак какой-то. Лазили где попало. Где искать, кого искать — ничего непонятно. Чуть на мины не напоролись. Дубьев стал группы в разные стороны рассылать. Моих четверых в разведку отправил, и не вернулись ребята.

— Так может, заблудились где? Увлеклись. У тебя джигиты отчаянные, выйдут сами!

— Нет. Ко мне уже с той стороны посредники приезжали. Беда у меня, брат! Представляешь?!

У меня даже язык не повернулся попрекнуть его, и без того горе у человека. Да и что ему было: на цепь джигитов своих посадить, не пускать? Так они бы с цепью ушли, а его самого не то что за командира, за человека считать бы перестали.

— Держись, брат, — отвечаю, — и давай ко мне. Думать будем. Только Дубину с собой не бери. Видеть его не могу.

Приехал Магомед ко мне, уже темно было. Вошел в вагончик, я его даже не узнал сразу. Лицо серое, глаза ввалились. За несколько часов высох весь, будто месяц не кормили. Стал он рассказывать.

Приехал к ним на блок пастух. Он постоянно возле границы со своими баранами мотается. У пастуха — “уазик” четыреста пятьдесят второй, как «скорая помощь», мы их «таблетками» называли. Рассказал, что явились к нему трое боевиков вооруженных, велели передать условия: пятьдесят тысяч долларов за всех четверых. Иначе, мол, получим только головы отрезанные. Вид у этого бараньего командира напуганный был. Но, может, и прикидывался он. Вполне мог быть с бандитами в доле, наводчиком да посредником подрабатывать. А мог и не быть. Шайтан их там разберет.

Переночевал Магомед у меня. А с раннего утра мы в райцентр махнули и на телефон сели. Когда перед покушением на генерала Романова в Грозном переговоры шли, я со своими ребятами Масхадова сопровождал. Кое-кого из его личной охраны знаю. И сумел в этот раз через них до самого Масхадова дозвониться. Тот уже в курсе дела был. Сказал коротко, как отрезал:

— Вооруженные силы Ичкерии к этому отношения не имеют. Это — «индейцы». Разбирайтесь с ними сами.

И весь разговор.

Доложили руководству федеральной группировки: так и так, есть контакт с похитителями, надо либо выкупать ребят, либо операцию проводить.

Руководство отвечает: у вас там сил на такую операцию вполне достаточно. Считаете нужным, пусть старший зоны принимает решение, и действуйте.

Резонно. Хочешь не хочешь — поехали к Дубине. Он эту кашу заварил, пусть помогает расхлебывать. Угадай с трех раз, что он ответил? Правильно!

Сдристнул в кусты, только свист пошел:

— Я без санкции руководства ничего затевать не могу. Надо сообщить в правительственную комиссию, в Москве есть специальные люди, которые пленными занимаются…

— Ну и тому подобная ерунда. Кому мы там в Москве нужны?! Только недавно Первомайское отгрохотало. Разборки на всех уровнях. Да пока до нас с нашими проблемами дело дойдет, ребят десять раз прирежут.

Тут Магомед как зарычит:

— Ты будешь моих мальчишек выручать?! Из-за тебя они попались!

Еле я его оттащил. Дубина мне всю оставшуюся жизнь должен за это проставляться…

Вернулись к нам на блок.

— Ладно, — говорю. — Я по должности официально числюсь заместителем этого чудака на букву «м». Так что формально имею право принимать решения на проведение специальных мероприятий. Передавай бандитам, что деньги будут. Звони немедленно домой, пусть доллары собирают.

Вот чему нам, русским, у кавказцев всю жизнь учиться надо — это как они друг за друга стоят. Суток не прошло после нашего сообщения — прилетает специальный самолет от руководства республики! Привезли деньги, подарки всему отряду, снаряжения дополнительного целую кучу. Магомеду — команда конкретная: «Что бы ты ни сделал, мы тебя спасем, оправдаем, не выдадим. Только выручи ребят!».

Вот как! Это не наши политиканы, что прибалтийские ОМОНы за их верность присяге подставили и Парфенова продали. А Буденновск! У меня до сих пор, как этот позор вспомню, лицо горит, будто пощечин мне нахлестали. Да ты, брат, сам погоны носишь, все понимаешь…

Ладно, отвлекся я. Так вот, начинаем переговоры с «индейцами» закручивать. Понятно, напрямую они говорить не хотят, боятся. И не только нас. Эти беспредельщики уже и самим чеченцам мешать стали. От многих даже их тейпы отступились, а без защиты рода ты там не человек и долго не покуролесишь.

Но бойся не бойся, а денежки-то получать надо самим. Чужому не доверишь: мало ли что у него на уме. Так что покрутили они, повертели, но решились, назначают передачу. В погранзоне, в стороне от всех постов: и наших, и чеченских. Договорились, что Магомед сам за ребятами своими поедет.

Выехали мы на место заранее. Осмотрелись. Обстановочка такая: дорога-серпантинка над ущельем вьется, в конце, за поворотом резким — площадка небольшая. Открыта метров на сто, вплотную с группой захвата не подойти. Из оружия, по-снайперски, тоже работать опасно. Выбить одного-двух бандитов можно, но любая осечка, промах, рикошет — и наши тоже полягут.

Поэтому порешили так: отдадут ребят — пусть убираются, рисковать не станем. Можно будет ими попозже заняться, с толковой подготовкой. Но чтобы не обманули они нас, какую-нибудь подлянку не устроили, мы ниже по дороге засаду выставили: два моих омоновца с гранатометом и прапорщик из сборной команды — старшим. А в «зеленке» над площадкой — я еще с одной группой, для наблюдения и прикрытия.

Мои группы выставились с раннего утра. И правильно сделали. За несколько часов до встречи начали чеченские разведчики лазить. Раньше по этой дороге раз в два-три дня, может, кто проезжал, а тут — то пацан на велосипеде кататься надумал, то «жигуленок» проедет (и у водителя с пассажиром головы на триста шестьдесят градусов, как локаторы, вертятся).

Подходит время. Подъезжает Магомед с ребятами на своем «уазике», втроем. На дорогу вышли, деньги в целлофановом пакете держат. А тут уже пост снизу докладывает:

— Командир, «уазик» пастуха едет!

Точно: подъезжает, остановился. Вышли из него двое, в камуфляже, бородатые, вооружены до зубов. Видно, что и оружие наготове, и сами на взводе. А должно быть их трое, не считая водителя. Еще один, значит, в машине, с пленными. Но не видно, кузов без окон, весь металлический. Надо же, как удачно у пастушка машина оборудована! Может, конечно, это для баранов сделано, чтоб не нервничали при переездах. Но и людей воровать удобно .

Я к биноклю прилип. Снайпер мой рядом тоже замер, от прицела не отрывается: ожидать от этих ухарей чего угодно можно. Пересчитали «индейцы» доллары, старший с деньгами в машину вернулся. Смотрю, дверка салона пошире открылась, и стали ребята Магомеда из машины выходить. Я посту нижнему по рации шепчу:

— Пошла передача, но не расслабляйтесь, подъезд к площадке контролируйте.

Тут слышу, снайпер мой бормочет: «Что это с ними?». У него-то на прицеле увеличение четырехкратное. И у меня бинокль мощный — двадцатка. Глянул, тоже понять не могу: у Магомеда все ребята кавказцы, у них от природы лица смуглые, а тут — белые, будто мелом их вымазали. Может, подмена какая, провокация? Да нет, вроде, обнимают их наши, в сторонку отводят. Трое пленных высадились, а четвертого нет. Тот бандит, что еще у машины оставался, за ним в салон полез. «Неужели, — думаю, — бедному парню так досталось, что ходить не может?».

И тут понеслось все вскачь!

Взревел «уазик», да как рванет с места. А из салона, вместо четвертого парня — мешок полиэтиленовый вылетел и прямо Магомеду под ноги покатился.

Вскинули ребята оружие, но куда там: машина уже за поворот заскочила. Я смотрю во все глаза, что там такое? Не бомбу подкатили?! И тут Магомед догадался: схватил мешок, поднял и ко мне повернул, а сквозь пленку прозрачную на меня голова мертвая смотрит!

Как во мне все вскипело, аж туман розовый в голову ударил. Падлы! Палачи! Нелюди! Кричу в рацию:

— Засада! Машину уничтожить!

А прапор вместо того, чтобы команду выполнить, умничать начинает:

— Передача состоялась? На каком основании я должен открывать огонь?

— Стреляй! Это приказ! Я отвечаю!

— Я не могу без оснований открывать огонь, если заложники освобождены!

Вот идиот! Напичкали его уставами и инструкциями, научили решений не принимать: как бы чего не вышло. А секунды идут, летят, молотками по мозгам грохочут! Вот-вот уйдут убийцы. Задавил я себя. Ровным голосом говорю:

— Вернули троих. Вместо четвертого — отрезанная голова.

Прапор собрался было еще что-то вякнуть, но слышу, исчез из эфира, а по рации — голос старшины-омоновца:

— Вас понял.

И через секунду удар сдвоенный: РПГ лупанул! А на добавку — два автомата вперехлест.

Мы — бегом вниз. Магомед освобожденных ребят с охраной оставил, а сам следом — на ходу нас в свой «уазик» подхватил.

Подлетаем: лежит «таблетка» под обрывом. Дымится, но не горит. Вся как решето. По ущелью баксы порхают. Спустились мы: два боевика — в куски, старший их — поцелее, но тоже готов. Водителю-пастуху кумулятивной струей досталось, полголовы срубило.

Прапор трясется, ноет:

— Кто за это отвечать будет? Пастух ведь мирный был!

Ребята-омоновцы, смотрю, тоже занервничали. Говорю им:

— Молодцы, мужики! С неприятностями разберемся. Ваше дело маленькое: вы по команде действовали. Кто да что, да как — не знали и знать не могли. Я за все отвечаю. Ясно вам? А ты (это — прапору) уматывай с глаз моих. И если еще хоть полслова вякнешь, в порошок сотру!

Вызвали мы подмогу, отправили ребят освобожденных домой. А сами до глубокой ночи по ущелью ползали, доллары собирали. Что им пропадать? Семье погибшего пригодятся. И вот что интересно: оказывается, ночью при фонарях баксы лучше видать — серебрятся, отсвечивают. Все до последнего доллара сошлось, никто из ребят не скурвился, не утаил.

А на другой день началось: комиссии, разборки! Следователи наши, следователи чеченские! Но я уже битый волк, механику эту знаю. Еще с ночи мои бойцы рапорта написали, а утром раненько я их уже на родину отправил. По приказу положено после применения оружия реабилитационный отпуск предоставлять.

Один я отбивался. Дубина было подставлять меня начал, но приехали мужики из МВД России, из отдела по руководству ОМОНами, разобрались влет и ему с глазу на глаз сказали:

— Ты думай, что говоришь! Если твои подчиненные преступление совершили, то тогда ты тоже преступник. Халатность проявил, ЧП не предупредил. А если ребята — герои, банду уничтожили, то они молодцы, им — честь и слава. И тебе… ничего не будет.

Ну с официальными разборками понятно, а что касается совести, то я лишь один день сомнениями мучился. Когда с операции вернулись. А вечером ко мне Магомед приехал. Обнял меня:

— Я и раньше тебя братом звал, а теперь ты всем нам — брат родной. Если бы не твои парни, ушли бы эти гады. Ты знаешь, почему ребята мои такие бледные были? Изуродовали их. Искалечили. Немужчин из них сделали! Понимаешь?! А тот, которому голову отрезали, жить так не захотел. Он рукопашник сильный был. Голыми руками двоих сволочей прикончил, пока самого не убили. И пастушок этот во всем участвовал. Овечка невинная!

Сел Магомед за стол, руками голову обхватил. А я смотрю: седина у него. Черный был как смоль, а тут — будто паутиной волосы заплели, при лампе керосиновой так и блестят. То ли я раньше не замечал, то ли за эти сутки обсыпало…

А через две недели срок командировки отряда вышел, и мы все оттуда убрались.

Легко отделались, говоришь? Это точно. У нас Родине служить — дело опасное. Если на пулю не наскочишь, то политики в любой момент, как пешку, разменяют.

Но мир не без добрых людей. И наша система — не без мужиков настоящих. Представляешь: через полгода, домой уже, приходит мне повестка. В Чечню вызывают по делу «об убийстве» пастуха этого. Об «индейцах» — ни слова. О ребятах искалеченных, нашем парне убитом — тоже. Генерал меня вызвал, я ему историю эту рассказал. Он на меня посмотрел, спрашивает:

— Ну и что ты думаешь делать?

— Как скажете, товарищ генерал. Прикажете, поеду.

— Давай мы лучше прямо здесь тебе голову отрежем. Хоть мучиться не придется. Опять же будем знать, где могилка твоя, киселя на поминках нахлебаемся… Иди, работай! Пока Генеральный прокурор России тебя не затребует, можешь не переживать. А затребует… Тогда и будем думать.

Что касается остальных, то судьба у них по-разному сложилась. Дубьев, говорят, у себя в области карьеру делает, растет на глазах: герой войны!

Омоновцев я к наградам представил, оба по ордену Мужества получили. Прапору-трусу наши бойцы полный бойкот устроили, и когда домой вернулись, уволился он. А из освобожденных ребят Магомеда один уже с собой покончил… До сих пор у меня за них сердце болит.

Вот и вся история. За двадцать минут рассказал, а сколько крови она мне стоила! Проще было бы хорошее ранение получить…

Валерий ГОРБАНЬ. Фото Олега СМИРНОВА. Журнал «Братишка» 1999 г.

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

Посвящается Жоре Воротиленко — любимцу отряда, боевому водителю, настоящему товарищу. И всем братишкам.

Эх, война, война! Впереди толпа гудит. Площадь народом запружена. На подходе к ней тоже кучки людей стоят, ненавидящими взглядами нас обжигают. Митинг очередной.

Ну их к Аллаху. Через этот улей ехать — дураком надо быть. Либо пулю всадят исподтишка, либо на машину полезут, попробуют заваруху какую-нибудь учинить. Омоновцев, конечно, могут и побояться. У нас народ отчаянный, дойдет дело до драки — гранатами дорогу зачистим. Да только зачем зря грех на душу брать. Женщин полно.

Нормальные герои всегда идут в обход. Плохо, конечно, что улочки незнакомые. Правда, меньше шансов на засаду напороться, нас ждут на постоянных маршрутах. Зато можно с любой другой неожиданностью столкнуться. Есть районы, где боевики в открытую разгуливают.

А хочется побыстрей домой, на базу. В кабине “Урала”, на командирском сиденье, огромная длинная дыня лежит. Специально на рынок заезжали. По жаре такой на эту фруктину чудесную спокойно смотреть невозможно.

— Ничего, скоро мы до тебя доберемся, правда, Винни?

Водитель, добродушный крепыш, родной брат Винни-Пуха, согласно кивает головой и непроизвольно сглатывает слюну. Он целый день сегодня за рулем, еще и с обедом пролетел. Пока другие перекусывали в столовой ГУОШа, Пух где-то хлопотал с погрузкой вещевки для отряда.

— Змей, смотри!

— Вижу.

“Сферу” — на голову, дверцу приоткрыл, ей же и прикрываюсь: “броник” мой на дверке висит. Не вывалиться бы, когда Винни тормознет.

Молодец Пух, вроде от дороги глаз не отрывает, а суету непонятную впереди по курсу засек.

Слева, на краю пустыря большого, авторыночек. Киоски и просто столы на небольшой площадке стоят, запчасти разложены. Но люди не торгуются, у столов не трутся. Люди за киосками поприседали, под столы забились. Несколько человек на земле лежат. Кто неподвижно, руками голову закрыв, а кто бочком-бочком старается за кучу мусора заползти. Справа еще интересней. “Уазик”, а за ним двое в гражданке, с автоматами. Нас увидели, но смываться не торопятся. Наоборот, руками машут, останавливают. Один еще и в сторону рынка показывает, мол, туда поглядывайте.

Мы, дорогой, везде поглядывать будем. Здесь недогляд смертью пахнет. Тем более нехорошее место, открытое. Только справа панели бетонные свалены, да впереди — узкая улочка с домами частными. Но до них еще добраться надо. Если оттуда стрелять не начнут…

— К бою, слева — справа!

Хлопцы мои не зевают, уже как надо стоят: вдоль бортов, разом — на колено. Оружие – на изготовку. Борт железный, да скамейка деревянная — невелика защита, но от осколков прикроют. Шлемы и “броники” тоже не бумажные. Дальше — каждому своя судьба. А моя доля — командирская. Не зная обстановки, за секунды считанные принимай решение, как поступить. Может, спектакль все это, отвлечение для засады. И надо, пока не поздно, назад рвать, огнем прикрываясь. Может, и свои попали в переделку, помощь нужна. А цена ошибки — “груз 200”, а то и не один…

Вот и разгадка! Cлeвa, за пустырем, на крыше обгоревшего здания и в темных провалах окон огоньки замелькали. И по раме стальной “Урала” нашего, как горохом, тр-р-р-ру! Стрекот автоматный последним прилетел.

— К машине!

Да что с вами, орлы, не услышали за шумом, или от уставной команды в мозгах перемкнуло?!

— Прыгай, вашу мать!..

Другое дело! Стокилограммовый Бабадя в полном снаряжении (двадцать пять кило металла), с ручным пулеметом и двумя коробами патронов как птица над бортом взвился. На землю обрушился — пять баллов по шкале Рихтера. Лишь бы ноги не сломал! Остальные тоже в воздухе пятнистыми призраками мелькают и тают тут же. Секунда-две — и нет никого. Только из-за плит бетонных у обочины, в сторону здания коварного стволы настороженные посматривают. Но не все. Два автоматчика на мушке непонятных гражданских держат.

Мужики за “уазиком” совсем присели, автоматы на землю положили.

— Мы свои! ФСБ! У нас раненый!

Винни, как только ребята с машины слетели, по газам — и под прикрытие дома частного. Притер “Урал” под стенку, стоит, команды ждет. Комод Чавыча, он же снайпер по боевому расчету, редкого хладнокровия человек, уже в прицел своей СВД впаялся.

— Дистанция триста, командир.

Студент, хоть и молодой боец, первую командировку работает, тоже не зевнул:

— На пятиэтажке, сзади!

Точно: согнутая черная фигурка по краю крыши мелькнула, за бордюрчиком укрылась.

— Молодец, братишка!

— Промышленное здание, триста метров, крыша. Подствольники, огонь! Пятый этаж, третье окно слева — автоматчик. Чавыча, щелкни его. Сзади, правая пятиэтажка, крыша — Бабадя, отработай.

Первая серия подствольников по-разному пришлась. У кого-то недолет. Но пара разрывов точно легла. Как при залповом огне каждый свое попадание определяет, никто объяснить не может. Да только вторая серия всю крышу черными шапками накрыла.

Пару раз снайперка Чавычи хлестанула. Бабадин ПК ей вслед пророкотал. И — тишина. Лежат бойцы за укрытиями. Холодными глазами профессионалов все впереди себя щупают. Прошли те дни, когда с перепугу да в азарте на одиночный выстрел лупили в белый свет, пока патроны не кончатся. Боевики тоже молчат. Видно, поняли, с кем дело имеют. Может, ушли. А может, ждут, пока расслабимся и к машине в кучу соберемся…

Пока пауза, надо в отряд сообщить, что в переделку попали.

— База, Змею.

— На связи.

— Попали под обстрел в районе авторынка, на улице… А хрен его знает, что за улица. Впереди — частный сектор, за деревьями табличек не видать.

Пятиэтажки — разбитые, закопченные. Не могу сориентироваться. Приблизительно километр от вас, в сторону бывшего двадцатого блока. Будете на подходе, обозначимся ракетами.

— Держитесь, братишки! Сейчас будем!

Так, а теперь нашими добровольными пленниками займемся.

У этих двоих удостоверения в порядке. Но здесь бумагам веры нет. Другое важней. “Уазик” по левому борту пробоинами попятнан. В машине еще двое. У одного грудь в бинтах, пятно багровое расплывается на глазах. Второй его придерживает, новый пакет перевязочный зубами рвет. Не маскарад. Да и так видно — комитетчики. Когда все вокруг по-русски свободно говорят, учишься своих нюхом распознавать. На то тысячи нюансов есть, и не все объяснить можно. А от этих еще и новичками за версту тянет.

Судя по результатам у боевиков тоже обоняние в порядке. Еще легко ребятки отделались. Надо выводить их срочно. Плевать на мундиры и ведомства. Свои, и этим все сказано.

— Промедол ввели? В шок не уйдет?

— Все сделали. Скорей в госпиталь надо!

— Прыгай за руль, прикроем.

— Пух, Змею.

— На связи.

— Сдай назад, прикрой “уазик” бортом.

— Чавыча! Смотрите в оба, Винни сейчас мишенью будет.

В тишине напряженно взревел “Урал”. Одним рывком из-за укрытия выпрыгнул, точно слева от УАЗа по тормозам врезал. Ну, что вы телитесь?! Заурчал “уазик”, рванулись парой вперед. Идет Винни, собой братишек прикрывает. Именно собой. Он ведь слева сидит. Бок “броником” на дверке защищен. А голову куда денешь, под торпеду? Так ведь на дорогу смотреть надо. Глаза-то к голове привинчены. Не на стебельках, перископом не выставишь. Шлем на голове? Но это — от мелочи, от осколков и рикошетов. Если сейчас снайпер на спуск жмет, то через долю секунды шлем слетит, как котелок дырявый. С кашей желто-красной.

У “духов” и гранатометы есть. И стреляют они из них мастерски. Не дай Бог увидеть, как летит навстречу Винни звезда хвостатая…
Все, проскочили. Теперь они домами прикрыты. “Уазик”, скорость не сбрасывая, дальше помчал. Удачи тебе, брат! Живи!

А Винни сейчас назад пойдет, своих ребят выводить.

— Внимание, выходим под “Уралом”.

Снова громадина железная задним ходом, как в автошоу, шпарит. В правом зеркале на миг Пуховы глаза высверкивают. Не влево смотрит, где смерть его пасет, а на ребят: как бы не сбить кого, если поторопится к машине рвануть.

Вот они, материализовались. Каждый левой рукой за борт зацепился, в правой — оружие, как учили. И пошел “Урал”, боком своим людей прикрывая. Чешут бойцы, еле земли касаются. Скорость машина задает, твое дело — ноги вовремя переставлять, не сбиться, под товарища не рухнуть.

Выскочили из тира. Теперь в машину — и ходу.

Винни шлем с головы сбросил, пот — ручьями по лицу. Вспотеешь тут!

Поднимаюсь на подножку, последний взгляд в кузов — все? Домой!

Да только сзади — крик умоляющий.

Что такое? Нанялись тут все руками махать? Двое стоят на коленях, жестами к себе зовут. А сами — в центре пятачка. Если вся площадка — тир, то это место — десятка на центральной мишени. Ага, щас! Если мы так вам нужны, гребите сюда сами.

— Помогите, тут раненый!

Точно, за ними третий лежит. Мне его поза еще в начале суеты всей этой не понравилась. Теперь вижу почему. Одна нога в голени пополам переломана и под немыслимым углом так торчит, что пятка почти коленки касается. Лужа черная из-под ноги ползет. Здорово его жахнуло. Если не помочь мужику, кончится через пять минут, от шока болевого и потери крови. А как помочь?

— Несите сюда!

— Нельзя нести, нога оторвется!

Вот, блин, история. Ну его, башку из-за него подставлять! Только высунься, пулю схлопочешь. Если боевики не ушли, точно сейчас на живца пасут. А бросить как? Человек ведь. Живой. Пока.

Эх, мамочка! Ангелы-хранители мои! Вывозите, родимые!

— Прикройте!

Вздохнул — и как в воду ледяную…

Теперь я знаю, что видит и что чувствует хирург во время рискованной операции. У меня процесс несложный, но обстановочка… Одни чеченцы подползли, помогают. А другие — очередью над головой свистанули. Слишком высоко. Своих отгоняют?

В ответ наша СВД ударила и “калашников” короткую очередь отсек. Это — Мак-Дак сработал: у него автомат с оптикой.

Раненый шепчет:

— Не надо, уезжай!

— Молчи, дыши ровно!

Один чеченец возле меня не выдержал, вскочил, кулаком машет, кричит что-то по-своему. Голос звонкий, воздух тихий, далеко слышно, наверное.

Все, не отвлекаюсь. Весь мир в узкий пятачок сжался, как ночью в луче прожектора. Перед глазами — ноги бедолаги этого. Та, что в голени перебита, на скрученных рваных мышцах и коже растянутой держится. Розовая кость из мяса сантиметров на пять торчит. Костный мозг сгустком свисает. Надо расправить, соединить. Боль ведь адская…

Первым делом – жгут под колено. Кровь хлещет, как из спринцовки. Хорошо рукава закатаны, а то стирать замучишься.

Теперь — промедол. Колпачок шприц-тюбика довернуть, мембрану пробить. В мышцу, прямо через брючину. Черт! Неудачно как! Бедро в судороге, словно каменное. Полтюбика ввел, и игла сломалась.

— Промедол мне!

Сбоку рука появляется. Белый тюбик в ней. Второй укол.

Перед глазами второй жгут выныривает. Его — выше колена.

— Так, терпи!

Ногу развернуть, кость в мясо уложить, концы свести. Нет, простой повязкой не закрепишь.

Шину бы!

Треск рядом. Под руку дощечки от пивного ящика подныривают. Отлично! Теперь на сквозную рваную рану — с двух сторон — бинты стерильные. На них — шины, сверху — еще бинты. Есть.

На второй ноге — пятка вдребезги. Сухожилия торчат, кость розовеет. Делаем все по новой. Только без промедола. Наркотик уже действует. Обмяк мужик.

Но силен! Лет сорок — сорок пять, крепкий как дуб. Другой бы на его месте либо отключился, либо криком изошел. А этот только зубами скрипит да тяжко так выговаривает:

— За что они меня искалечили? Я не воюю. Я приехал карбюратор купить.

А один — из помощников моих — рассказывает по ходу:

— По “уазику” с дома стрелять стали. А они не поняли. Выскочили. “Ложись”, — кричат. Все попадали, а Умар замешкался. Они ему — по ногам. А он-то ни при чем. С крыши стреляли!

Да, картина знакомая. И винить комитетчиков нельзя. Не один день надо под пулями полазить, чтобы научиться не молотить на каждый выстрел дуриком, а работать по цели конкретной. Но и самые опытные профессионалы порой срываются. Нервы на взводе. Хочешь жить — стреляй первым.

Результат потом увидишь. И всякое бывает. Порой в неразберихе и по своим пуляют. Почти каждый через это прошел. Ведь здесь из-за каждого угла бьют. Из “зеленки”, из домов, из руин. И из толпы на рынках не одного федерала расстреляли. Здесь ведь тоже кто-то засаде сигнал подал, на “уазик” нацелил…

А правители наши да чистюли-законодатели, войну полномасштабную развернув, даже чрезвычайное положение не ввели. Им начхать. Они деньги делают. А мы здесь нервы рвем да кровь льем. Свою и чужую. Так что не вини ты, дружище, тех, кто стрелял. Кляни тех, кто эту бойню развязал.

Все, вторую ногу спеленал. Можно дух перевести, глаза поднять. Давно чувствую, что прикрыли меня слева, с той стороны, откуда пули летели. Да все глянуть было некогда.

Щемануло сердце. Теплом умылось.

Братишки мои!

Нет, не услышите вы от своего Змея ядовитого, вечно всем недовольного, слов любви и благодарности. Не принято у омоновцев лирику разводить. Но на всю жизнь запомню я ваши лица обреченно-сосредоточенные. Живым забором в “брониках”, стволами ощетинившись, уселись на площадке пыльной, загородили командира и чеченца раненого. Что ж вам пережить за эти минуты пришлось?

И Винни снова здесь. “Уралом” своим нам спину от пятиэтажек прикрыв, сидит под колесом, мой “броник” наготове держит.

Но теперь — точно все.

Подъехали милиционеры местные. Народ вокруг осмелел, поднялся, окружили, лопочут и по-русски, и по-своему. Раненого — в “Жигули” милицейские. Молодой чеченец, глаза пряча, руку жмет.

— Спасибо.

— Не стоит. Не забудь врачам сказать, что полтора тюбика промедола вкололи. И время, когда жгут наложили. Это очень важно! Полтора тюбика и жгут!

— Не забуду, я понимаю… Умар тоже голову поднял.

— Спасибо.

— Не стоит. Удачи тебе. Живи. И прости, если сможешь…

Навстречу, от комендатуры, колонна летит. Два БТРа с солдатиками — это тюменский БОН. Брат Толик на выручку собрался. Из “Уралов” затормозивших наши посыпались, а за ними — кемеровский ОМОН и челябинцы. По спинам хлопают, теребят. Серега, командир кемеровский, медведь здоровущий, ворчит:

— Ну ты даешь! Подмогу запросил, а адрес — на деревню дедушке!

Не ворчи, братишка. Вижу я тебя насквозь. Вижу радость твою, что все у друзей обошлось, вижу гордость, что все орлы твои как один на выручку братьям помчались.

И снова на сердце тепло.

Слышите, люди: есть еще настоящие мужики в России! Не всех еще за баксы скупили. Не всем еще души загадили.

Слышишь, Россия: еще есть кому тебя защищать!

Я не про эту войну говорю. Здесь кого от кого защищать, сам черт не разберет.

Вот ухлестался кровищей. Обе руки — по локоть. Коркой багровой кожу стянуло, чешется под ней все. А в умывальниках — Caxара. Ох и дам я сейчас дневальному прочухаться! Вон он стоит, на дыню загляделся, слюнки пускает.

— Командир, когда очередь занимать?

— Когда я руки вымою, а весь ваш наряд вторые сутки отбарабанит. Дыню сразу усекли, а что умывальники пустые, хрен заметите!

— Да только что выплескали, Змей! Патрули на обед подходили. И в бочке уже нет.

— Ну нашел оправдание, красавец! Неси ведро от соседей и передай старшине, что будете на пару с ведрами бегать, пока на весь отряд не завезете. Мухой давай!

Помчался дневальный, а навстречу парнишка из комендатуры вприпрыжку чешет. К нам никак?

— Змей, на девятом блоке у соседей проблемы. Вроде машину с чеченцами расстреляли, а что потом, непонятно. Только помощь по рации успели запросить, “духи” уселись на канал и кроют нас матом. Комендант приказал человек двадцать взять и на месте разобраться.

Ну елы-палы! Все-таки накрылось удовольствие.

— Баррик! Дыню в офицерский кубрик неси. Только, если кто раньше меня вернется, предупреди: сожрут — самих вместо нее на куски порежу.

Ага, напугал я их. Понятное дело, командиру кусок оставят. А Винни да остальные, с кем сегодня вместе кувыркались? Обидно будет мужикам. У Пионера, взводного, тоже сомнение в глазах.

— Змей, давай прикончим ее, пока группа грузится.

И в самом деле: черт его знает, чем этот вызов обернется. Может, вообще больше в жизни полакомиться не придется. А дынька — вот она, янтарем отсвечивает, запахом прохладным слюну нагоняет.

— Налетай братва! — и нож ей в бок.

Верхнюю половину — наверх, уже сидящим.

Нижнюю — только успевай кромсать.

Бойцы резервной группы из дверей выскакивают, каждый свой кусок на ходу, как автомат по тревоге, подхватывает — и на БТР. Сами-то автоматы у них давно в руках. Со своими “калашниковыми” они и спят в обнимку.

— Классная дынька, Змей!

— Ты скорее чавкай, на дорогу выскочим — будешь пыль глотать! И в самом деле хороша. Нежная, ароматная. Сладкий сок по рукам течет, кровавую корку розовыми дорожками размывает. О, блин! Бросило на колдобине, мазнул куском по другой руке, забагровел край куска по-арбузному. Но не пропадать же добру, надеюсь, крестник мой СПИДом не болеет. Привкус солоноватый…

***

А ты помнишь, Змей, тот случай? Да, тогда, во дворе. Сколько тебе было, тринадцать или четырнадцать?

Помнишь, как долговязый придурок по кличке Фашист ни с того ни с сего шибанул камнем пробегавшую кошку и, ухватив ее за задние лапы, треснул головой о дерево? Как омерзительно липкая капля кошачьей крови прыгнула тебе на щеку и растеклась кипящей полоской… И как, растерев щеку до крови в тщетных попытках смыть тошнотворное клеймо, ты несколько дней блевал при одном воспоминании о случившемся?

Ах, война, война!

Интересно, что там, на “девятке”?…

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

Этот роман справедливо назвать сагой о чеченской войне. Десятки судеб, перемолотых в ее жерновах, шокируют звездной яркостью, искренностью и исчерпывающей правдоподобностью. Это роман о тех, кто с надсадным хрипом вырвал федеральные войска из позора первых поражений и поднял к блестящим победам.

Это роман о тех, кто ежедневно поливал своей кровью землю Чечни; кто, не различая званий, ведомств и родов войск, называл друг друга братишками; кто делился друг с другом патронами и хлебом. Эта сага о тех, кто материл «тупых вояк» и «долбаных ментов», но тут же лез в огонь, чтобы вырвать их из зубов смерти…

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

Этот сборник художественных повестей и рассказов об офицерах и бойцах специальных подразделений, достойно и мужественно выполняющих свой долг в Чечне.

Книга написана жестко и правдиво. Её не стыдно читать профессионалам, ведь Валерий знает, о чем пишет: он командовал отрядом милиции особого назначения в первую чеченскую кампанию. И в то же время, его произведения доступны и понятны любому человеку, они увлекают и захватывают, читаются «на одном дыхании»

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

Не только ты меня об этом спрашивал. Я сам себя об этом постоянно спрашиваю. И с ребятами, когда собираемся, тоже об этом часто спорим.

И никто ответить не может: как же так получается? Едут на броне десять бойцов. Выстрел — хлоп! Девять — живых. Один — «двухсотый». Почему он? Почему не тот, что слева? Почему не тот, что справа? Или фугас — ша-арах! Шесть «двухсотых». Три «трехсотых». А на одном — ни царапины. Опять же: почему он уцелел? Не тот, что без половины черепа лежит. Не тот, что без ступни ползает.

Никто не ответит. Никогда не ответит…

И все же есть Законы выживания. Они простые очень. Правда, даже если все их соблюдать, это еще не значит, что жизнь тебе гарантирована. Почему?
Одни говорят, что Господь к себе лучших забирает. И не смерть это, а переход в новую, лучшую жизнь, тяжким ратным трудом заслуженную. Другие плечами пожимают: лотерея, закон больших чисел. Кому-то должен этот жребий выпасть. В общем, выше это разумения человеческого. Зато, если эти Законы не соблюдать — то тебе из войны уже точно не выйти.

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства