26 декабря 1999 года войска МВД вошли в северо-западную часть Грозного. Первыми в бои на территории Старопромысловского района города вступили разведчики и саперы 21-й отдельной бригады оперативного назначения (софринская бригада; командир — полковник Геннадий Фоменко), 330-го отдельного батальона оперативного назначения и 674-го полка оперативного назначения внутренних войск.

28 декабря софринская бригада рассекла Старопромысловский район на две части. Однако на следующий день на рубеже по улице 9-я линия ее части встретили серьезное сопротивление боевиков, потеряв более 30 человек убитыми и пропавшими без вести.

В тот же день сепаратисты попытались провести химическую атаку, подорвав емкости с хлором или аммиаком, однако ветер отнес облако химикатов на район, занятый самими боевиками.

Российские военнослужащие в Грозном, февраль 2000 года

Близ восточных окраин Грозного, в районе села Старая Сунжа с 26 декабря батальоны 33-й и 101-й бригад ВВ под командованием Евгения Кукарина вели позиционные бои.

31 декабря военнослужащие инсценировали в радиоэфире подготовку к «новогоднему» штурму, но вместо атаки провели массированный артиллерийский обстрел позиций противника.

В целом на этом направлении федеральные силы несли меньшие потери, чем на северо-западе. Северная группировка ВВ также вела тяжелые позиционные бои в грозненских промзонах, превращенных незаконными вооруженными формированиями в узлы обороны.

Скорость продвижения войск по кварталам столицы республики была значительно меньшей, чем планировалось в начале операции. Одновременно боевики стали менять тактику — их лидеры планировали перевести боевые действия в партизанскую войну на всей территории Чечни.

Предшествующие события

Штурм Грозного стал частью контртеррористической операции (КТО) 1999-2009 годов, также известной как вторая чеченская война. Режим КТО был введен 23 сентября 1999 года президентом РФ Борисом Ельциным. Это решение стало ответом на нападение базировавшихся на территории Чечни незаконных вооруженных формирований (НВФ) на Дагестан в августе 1999 года, а также на серию крупных терактов 4-16 сентября, когда были взорваны жилые дома в Буйнакске, Москве и Волгодонске.

Во второй половине сентября 1999 года войска Объединенной группировки (военнослужащие Минобороны РФ, сотрудники МВД РФ) под общим командованием генерал-полковника Виктора Казанцева блокировали Чечню со стороны Ставропольского края, Северной Осетии, Ингушетии и Дагестана.

30 сентября началась наземная операция. К декабрю федеральные силы контролировали всю равнинную (северную) часть Чечни. Боевики сосредоточились в Грозном и в ряде горных районов.

4 декабря Грозный был окружен тремя войсковыми группировками федеральных сил (группировкой «Запад» командовал генерал-майор Владимир Шаманов, «Север» — генерал-лейтенант Владимир Булгаков, «Восток» — генерал-лейтенант Геннадий Трошев). Вокруг Грозного были организованы контрольно-пропускные пункты, через которые зону боевых действий смогли покинуть мирные жители.

Войска федеральных сил недалеко от Грозного, ноябрь 1999 года

24 декабря решением командующего ОГВ Виктора Казанцева для проведения спецоперации в Грозном на базе группировки «Север» была создана группировка «особого района г. Грозный». Она, в свою очередь, подразделялась на три группы по направлениям будущего наступления — «Запад», «Север» и «Юг». Оперативный штаб возглавил Владимир Булгаков.

План спецоперации, соотношение сил

Специальная операция по поиску и уничтожению незаконных вооруженных формирований в Грозном была поручена оперативным частям внутренних войск МВД России (ВВ; в 2016 году на основе войск образована Росгвардия). Подразделения Минобороны должны были держать город в кольце и не допускать выхода из него боевиков.

Руководство действиями группировки ВВ на северном направлении было возложено на полковника Игоря Грудного, должность командира группировки «Юг» занял полковник Евгений Кукарин, «Запад» — генерал-майор Михаил Малофеев. На первом этапе операции войска западной группировки должны были овладеть Старопромысловским районом Грозного, группировка «Север» должна была наступать со стороны совхоза «Родина», «Юг» — через расположенное в пригороде село Старая Сунжа.

К операции привлекались до 5,5 тыс. человек: более 3 тыс. военнослужащих ВВ при 150 единицах бронетехники, около 1,5 тыс. человек от органов внутренних дел и Главного управления исполнения наказаний Минюста РФ, а также свыше 500 бойцов пророссийского чеченского ополчения Бислана Гантамирова.

В Грозном этим силам противостояли, по разным оценкам, от 7 до 9 тыс. боевиков, имевших на вооружении до трех танков, более 10 БТР и БМП, около 15 минометов, а также зенитные установки и противотанковые гранатометы. В разрушенном еще в первую чеченскую кампанию городе боевики создали хорошо подготовленные укрепленные районы обороны с огневыми засадами на всех направлениях. Удержание Грозного было одной из основных стратегических задач командования бандформирований.

Российские военнослужащие на позициях к северу от Грозного, январь 2000 года

В числе главарей боевиков, оборонявших город, были Шамиль Басаев, Арби Бараев, Ризван Ахмадов, Руслан Гелаев, Хункарпаша Исрапилов, Асламбек Исмаилов и другие полевые командиры.

Вылазки боевиков

3 января 2000 года резко обострилась обстановка в селе Алхан-Кала в 20 км к юго-западу от Грозного. Туда из города просочились участники банды Арби Бараева, получившие задание отвлечь на себя часть группировки МВД и Минобороны. В районе Алхан-Калы и расположенного рядом с ним поселка Краснопартизанского боевики расстреляли автоколонны внутренних войск.

Уже к вечеру 3 января 21-я бригада ВВ отошла из Старопромысловского района Грозного и блокировала Алхан-Калу, однако в ночь на 7 января члены НВФ покинули село, выйдя по реке Сунже через брешь в окружении.

9-10 января 2000 года около 300 бандитов под руководством исламского террориста Хаттаба (настоящее имя — Самер Салех ас-Сувейлем) снова попытались отвлечь часть федеральных сил от столицы республики. Отряды боевиков атаковали тыловые автоколонны внутренних войск, городские комендатуры и временные отделы внутренних дел в городах Аргун, Шали, селах Мескер-Юрт и Герменчук.

Ситуацию там удалось стабилизировать в течение двух-трех суток. Федеральные силы понесли ощутимые потери, но значительного влияния эта вылазка боевиков на общий ход грозненской операции не оказала.

Дальнейший ход штурма

17 января 2000 года начался второй этап операции по освобождению Грозного. Помимо военнослужащих МВД, в город вошли подразделения Минобороны. После перегруппировки, отдыха и пополнения боеприпасами внутренние войска, отряды ОМОН и СОБР возобновили активные боевые действия, наступая с западного, северного и восточного направлений к центру города.

Штурмовые подразделения поддерживались огнем из танков и самоходных орудий, когда это позволяла погода (Грозный периодически затягивали сильные туманы).

Тогда же, 17 января, в бою на территории Заводского района погиб командующий западной группировкой особого района Грозного генерал-майор Михаил Малофеев, который лично возглавлял одну из штурмовых групп.

Атакующие город подразделения постепенно преодолевали сопротивление боевиков. 19-20 января бандиты были выбиты из консервного и молочного заводов на севере Грозного. 25-26 января подразделения группировки «Восток» продвинулись дальше других отрядов, практически выйдя к расположенной рядом с центром города площади Минутка, важнейшему стратегическому узлу обороны противника.

31 января ожесточенные бои за площадь завершились победой российских войск, главные силы сепаратистов и их резервы были разгромлены.

Бои под Грозным, январь 2000 года

В течение января командование ОГВ получало информацию о том, что главари боевиков готовят массовый отход из города. Для предотвращения прорыва чеченцев на наиболее опасных участках саперы выставляли минные поля, с опорных пунктов велось постоянное наблюдение.

В ночь на 1 февраля около 1,5 тыс. боевиков, двинувшихся из Грозного в сторону Алхан-Калы, были оттеснены на минные поля и накрыты перекрестным огнем федеральных войск. Потери покидающих город бандитов составили несколько сотен человек, погибли и были ранены многие полевые командиры (в частности, тяжелое ранение получил Шамиль Басаев).

Сепаратисты понесли крупнейшие потери за всю историю существования «свободной Ичкерии». Сумевшие вырваться из Грозного участники НВФ попытались укрыться в ближайших селах (Алхан-Кала, Катыр-Юрт и других), вскоре блокированных федеральными войсками. Часть сепаратистов смогла уйти в горы, часть сдалась, остальные были ликвидированы в ходе боев 2-5 февраля.

2 февраля сопротивление НВФ в Грозном резко ослабло. 5 февраля в освобожденных от боевиков Ленинском, Центральном и Октябрьском районах города органы МВД при содействии военных комендатур приступили к созданию временных отделов внутренних дел.

Бойцы федеральных сил в Старопромысловском районе Грозного, январь 2000 года

Город полностью перешел под контроль федеральных сил 6 февраля 2000 года, когда были ликвидированы последние очаги сопротивления в Заводском районе. В тот же день о водружении военнослужащими российского флага над одним из административных зданий Грозного рассказал журналистам и.о. президента РФ Владимир Путин.

Итоги операции

Освобождение Грозного стало самым масштабным событием войсковой фазы контртеррористической операции в Чечне. Оборонявшиеся в городе участники незаконных вооруженных формирований не смогли нанести катастрофический урон войскам, как это произошло при штурме Грозного в первую чеченскую кампанию.

По оценке участвовавшего в операции Геннадия Трошева, в 2000 году город удалось освободить «с минимальными потерями личного состава». Успешный штурм стал переломным моментом в ходе восстановления на территории Чечни законной власти и сильнейшим ударом по режиму чеченских сепаратистов.

На пощади Минутка в Грозном, февраль 2000 года

За мужество и героизм, проявленные в ходе штурма Грозного, ряд военнослужащих был удостоен звания Героя России. В их числе были полковники Евгений Кукарин, Игорь Груднов и Сергей Стволов, рядовой Раис Мустафин; посмертно этого почетного звания удостоены генерал-майор Михаил Малофеев, майор Владимир Нургалиев, майор Никита Кульков, старший лейтенант Сергей Багаев, старший сержант Михаил Дангириев, сержант Александр Белодедов.

Потери сторон

18 февраля 2000 года первый заместитель начальника Генштаба Вооруженных сил РФ генерал Валерий Манилов сообщил журналистам, что за все время проведения боевой операции по освобождению Грозного погибли 368 военнослужащих федеральных войск, в том числе 211 военнослужащих Минобороны, 148 военнослужащих ВВ МВД РФ и девять сотрудников МВД; 1 479 бойцов были ранены.

В изданной в 2012 году книге полковника запаса Валерия Журавеля (заместитель командующего группировкой ВВ МВД России на территории Северо-Кавказского региона в 1999-2000 годах) и подполковника Александра Лебедева «Грозный. Особый район» приводится поименный список 269 военнослужащих ВВ МВД России, погибших в период с 26 декабря 1999 года по 7 февраля 2000 год в Грозном и в боях, которые разворачивались вокруг него, — в Алхан-Кале, Аргуне, Шали, Катыр-Юрте, Гехи-Чу и других населенных пунктах.

При штурме Грозного в 1994-1995 годах российские войска потеряли убитыми и пропавшими без вести почти 2 тыс. человек.

В период штурма Грозного в 1999-2000 годах огнем боевиков была уничтожена 21 единица техники федеральных сил — три танка, 14 БМП, два БТР, две БРДМ.

В феврале 2000 года внутренние войска отчитались об уничтожении в результате боевых действий в Грозном около 800 боевиков, 367 огневых точек, шести минометов с расчетами, 12 взрывоопасных предметов, двух складов с боеприпасами и горюче-смазочными материалами, а также о задержании 68 бандитов.

Материалы по теме:

26 декабря 1999 года началась операция по освобождению Грозного от боевиков

Вторая чеченская война. Штурм Грозного, 1999 год

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

26 ноября 1994 года Москва предпринимает неудачную попытку свергнуть режим Джохара Дудаева и отправляет на штурм Грозного вооруженную оппозицию, со стороны которой в операции принимают участие 1,2 тыс. человек и около 120 единиц бронетехники.

Силы оппозиции, выдвигавшиеся со стороны Толстой-Юрта, добираются до Театральной площади, однако, не доходя до площади Шейха Мансура, попадают в окружение.

Муса Мурадов, корреспондент ИД «Коммерсантъ», в годы войны главный редактор газеты «Грозненский рабочий»:

«26 ноября в Грозном на улице Рабочей пустынно. Несколько пацанов с любопытством рассматривают башню с танка. Башня валяется в одном месте, а танк – в другом, на расстоянии, может, метров пятьдесят.

— Солдат тоже разорвало, – говорит один из подростков. – Я видел: голова валялась отдельно от тела. И еще один был. Он полностью сгорел.
— А, что танк делал здесь, на Рабочей улице, с кем он тут воевать собирался? – спрашиваю я.
— Он (танк – «Ъ») заблудился, его подбили, потом он взорвался.

Я иду дальше по городу, дохожу до президентского дворца, где вижу еще один подбитый танк. Возле него лежит труп. Бушлат на нем еще дымится.

Вечером по грозненскому телевидению выступает генерал Дудаев. Он рассказывает о том, что российские власти послали в Грозный свои танки и что за ними пошла оппозиция в надежде «свалить законную власть».

Впервые в плену у сторонников независимости оказываются около 70 российских офицеров и солдат, которые помогали чеченским оппозиционерам. Грозный выступает с заявлением, что пленные российские военнослужащие будут расстреляны, если Россия не признает факт их участия в войне против Чечни.

В свою очередь, президент Борис Ельцин требует от обеих сторон конфликта в течение двух суток сложить оружие, распустить вооруженные формирования и освободить всех захваченных. В противном случае он обещает ввести чрезвычайное положение в Чечне и использовать «все имеющиеся в распоряжении государства силы и средства для восстановления конституционной законности, правопорядка и мира».

Между тем сама возможность мирных шагов Москвы в сложившейся ситуации вызывает серьезные сомнения. По сути, мирное разрешение конфликта возможно лишь в двух случаях: если российское руководство смирится с уходом Чечни и переведет свои отношения с ней на межгосударственную основу, либо если Джохар Дудаев откажется от независимости и согласится с условиями ультиматума Бориса Ельцина. Вероятность обоих этих событий ничтожно мала.

Муса Мурадов, корреспондент ИД «Коммерсантъ», в годы войны главный редактор газеты «Грозненский рабочий»:

«В тот же вечер по чеченскому телевидению показывают пленных. Генерал Дудаев предлагает руководству российского Министерства обороны забрать своих солдат. На что представители Минобороны заявляют примерно следующее: «Российских военных в Чечне нет». Тогда в Грозный приезжают матери солдат и забирают их домой».

Более подробно об этой попытке штурма Грозного читайте в материалах:

26 ноября 1994 года. Первый штурм Грозного

Ноябрьский штурм Грозного 1994 года

26 ноября 1994 года. Юбилей незаконченного штурма

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

Об эпизодах первых ожесточенных боев на улицах чеченской столицы 26 ноября 1994 года рассказал непосредственный участник тех событий, пожелавший сохранить анонимность.

К концу 1994 года «умные головы» в Кремле, памятуя об эффекте расстрела парламента России из танков в 1993-м, решили продемонстрировать силу мятежному генералу Дудаеву, попугать сепаратистов броней на улицах Грозного и поставить их, таким образом, на место.

26 ноября 1994 года в Грозный, к тому времени превратившийся в «город Зеро», где выкорчевывали все русское, вошла «сборная солянка» — колонны из чеченских оппозиционеров Дудаеву и добровольцев, которых в Чечне назвали наемниками.

Что из этого вышло, известно всем: брошенные и сожжённые на улицах города бронемашины, пленные, захваченные дудаевцами. И сам военный летчик, когда-то бывший «своим», не образумился, не пошел на компромисс, а вдруг превратился в ярого и непримиримого врага России.

Провалившийся ввод колонн бронетехники и пехоты на улицы Грозного стал репетицией штурма этого города, предпринятого через месяц уже группировкой российских войск и также закончившегося крахом.

Прелюдия. Зелёный кордебалет

…Джохар Дудаев настойчиво желал добиться признания в Кремле. Несколько раз через посредников он выходил на Ельцина с просьбой о встрече. Но за это группа ушлых либеральных московских посредников требовала большие деньги. Речь шла о 4 миллионах долларов только за саму встречу с президентом России! На эти деньги Дудаева и развели.

Якобы доллары привезли в Москву, передали посредникам, а Ельцину в это же время сообщили, что Дудаев угрожает России и так далее. Дудаев опешил, узнав, что Ельцин с ним встречаться не собирается. С этого все и началось. Борис Николаевич, которому нашептывали на ухо, считал, что если Дудаев зарвался, то его надо наказать. Может быть, это явилось отголоском имперского мышления — считалось, что за нами сила и Дудаева надо поставить на место.

На территории Чечни стали культивировать оппозицию. В качестве ее лидеров выбрали бывшего майора сухумской милиции Умара Автурханова, Руслана Хасбулатова и Бислана Гантамирова.

В 1991 году Гантамиров по сути дела являлся основателем и начальником, а точнее, командующим национальной гвардией Дудаева, одновременно занимая пост мэра Грозного. Потом Гантамиров неожиданно вдрызг разругался с Дудаевым и ушел в оппозицию, засев в родном Урус-Мартане. У Хасбулатова были позиции в Толстом-Юрте. Надтеречный район полностью контролировался оппозицией во главе с Автурхановым. Затем в эту группировку вошел и отряд из Урус-Мартана.

В 1993 году после конфликта с Дудаевым его покинул и начальник личной охраны — уголовник Руслан Лабазанов, бывший рэкетир, который до этого сидел в Краснодаре, а потом был переведен в Грозненский СИЗО. В 1991 году в СИЗО якобы, подняли мятеж, и Лабазанов вышел на свободу вместе с сокамерниками.

Итак, в 1994-м Москва поняла, что договориться с Дудаевым уже нельзя. По крайней мере, сделать это Ельцину не давали. А когда Дудаева «кинули», он стал на дыбы: как же так, деньги уплатил, а встречи с президентом нет! Вот и получается, что в числе виновников кризиса на Северном Кавказе, который продолжается уже столько лет, среди давно известных фигур — те самые анонимные посредники, оприходовавшие деньги, привезенные Дудаевым.

Правда, и Дудаев уж точно не «чистый, белый и пушистый». В Чечне вовсю шел геноцид русскоязычного населения. Это продолжалось с 92-го года, а в 1993-м наступил апогей геноцида. Казачество с мольбой обращалось в Москву, жители направляли письма с просьбами о защите, но все бесполезно. Москва «добросовестно» молчала.

К осени 1994 года с антидудаевской оппозицией работали наши спецслужбы. Так, Умара Автурханова охраняли пять сотрудников российских спецслужб во главе с подполковником Станиславом Крыловым. 30 августа 1994 года он попал в плен к дудаевцам. Его доставили в Грозный, после чего Дудаев заявил, что спецслужбы России работают против него.

В Москве решили создать в Чечне систему противовесов в ситуации, когда мятежного и беспредельного Дудаева не поддерживает значительная часть населения, что, в общем-то, так и было. Окружение Ельцина попыталось сыграть на этом противостоянии.

Несколько раз оппозиция во главе с Автурхановым пыталась свергнуть Дудаева. Я считаю, что все эти операции были обречены на провал — их проводили не профессионалы, люди не военные. Акции были хаотичны, спонтанны и не имели под собой какой-то конечной цели. Не было результата, может, его просто не предусматривали.

Когда же режим Ельцина решил покончить с режимом Дудаева, то тогда уже более пристально взглянули на чеченскую оппозицию. Ее лидеры заявляли не раз, что режим Дудаева шатается и для того, чтобы его свергнуть, необходимы всего лишь техника, вооружение, боеприпасы и, конечно же, деньги, которые всегда у чеченцев были на первом плане.

Господин Севастьянов, в то время начальник Управления ФСК Москвы и Московской области, был поставлен во главе разработки операции. Вместе с ним в этом деле участвовал представитель президента на Северном Кавказе Котенков. Я лично видел, как Котенков несколько раз прилетал в Знаменское, общался с Автурхановым. К тому времени административная граница с Чечней была блокирована внутренними войсками, а в Моздоке был развернут штаб. Это были не пузатые менты, а солдаты и офицеры — с техникой и оружием, все, как и положено по штатному расписанию.

Подготовка операции

В отличие от того, что говорит Александр Михайлов, бывший в то время начальником ЦОС ФСК России, техника в Моздок начала прибывать не с Дальнего Востока, а из Майкопа. Привозили в мешках деньги, доставляли боеприпасы. В сентябре 1994-го оппозиции передали комплексы ПЗРК «Игла», 10 БТР-80 и 10 зенитных установок. В станице Знаменская все это доводили до ума.

Танки прибыли также из 131-й мотострелковой майкопской бригады. Поразило то, что ни на одном танке не было штатных дозиметрических приборов радиационного контроля ДП-3Б. Мы даже подумали, это чернобыльские танки. Правда, наши сомнения потом развеяли.

Туда же, в Моздок, перебросили чеченцев, которые, по идее, должны были сидеть за прицелами. Чеченские экипажи танков и БТР формировались по хаотическому принципу. Никакого боевого слаживания не проводилось, никакие качества не учитывались. Тракториста сажали за рычаги танка, какого-нибудь Ису определяли оператором-наводчиком, давали деньги.

Жалованье бойца оппозиции составляло 300 тыс. рублей старыми деньгами в месяц. Рубли привозили в Знаменское на «вертушках» в брезентовых мешках. Считалось, что в условиях безработицы, разрухи эти 300 тысяч (после деноминации — 3 тысячи) рублей были нормальными деньгами.

И все же, группировка оппозиции представляла собой реальную силу. Было до сорока танков (по различным источникам, от 40 до 42-х), 10 БТР. Сколько всего человек находилось в отрядах оппозиции, даже сейчас говорить сложно, потому что оружие и боеприпасы доставляли по отрядам конкретных фигурантов — Гантамирову, Автурханову, Лабазанову. Были люди у Хасбулатова, которые сидели в Толстом-Юрте.

Например, у Лабазанова активных бойцов было всего до 30 штыков, потому что перед этими событиями, в сентябре 94-го, его отряд был разгромлен в Аргуне. Сколько было у Гантамирова, тоже сказать затрудняюсь. Дело в том, что представители оппозиции могли говорить в Москве, что у них полторы тысячи бойцов, на самом деле завышая цифру как минимум втрое. Но технику, вооружение, боеприпасы, сухпай и деньги получали на 1500 человек.

До сих пор много говорится о так называемых танкистах-«наемниках» — российских военных, которые участвовали в штурме Грозного, но ни слова не говорят о вертолетчиках. В состав отрядов оппозиции было передано 6 вертолетов с экипажами по 3 человека — 18 человек. Пилоты набирались из Северокавказского военного округа.

Когда Дудаев заявил, что российская авиация бомбит Чечню, мы отвечали, что Автурханов закупил вертолеты и посадил туда чеченские экипажи. На самом деле экипажи были российскими, и набирались они ФСК. В отрядах оппозиции были танкисты, мотострелки из частей Российской армии — офицеры, прапорщики, сверхсрочники, сержанты и рядовой состав. Самому молодому пацану, какого я видел, было лет 19.

…У меня сложилось впечатление, что плана операции в Грозном вообще не было. Никакого. Был только замысел — зашлем танки в Грозный и наведем там шороху. Были определены цели, в частности, телецентр, дворец Дудаева, который называли «Реском», и другие. Перед штурмом всем бойцам оппозиции раздали вязаные шапочки серого и коричневого цвета для того, чтобы отличать своих от чужих. На танки нанесли белые полосы.

Война в жилых кварталах

Вечером 25-го ноября у танков почистили пушки. Экипажи, прибывшие из Моздока, определили по чеченским домам и накормили. Никто в эту ночь не спал. И как только стало светать, начали формироваться колонны. Местные жители по горским обычаям их провожали водой, зерном обсыпали «коробочки». В Грозный входили с трех направлений, в том числе через Петропавловское и Терский хребет. Мы дошли до Грозного без сопротивления, ехали по улицам на грузовиках и БТРах, минуя пятиэтажки.

…Впереди меня проскочили танки. Десанта на борту не было. Оппозиция шла колонной — скажем, пара танков, за ними — 2-3 машины с пехотой, затем снова танки. Бойцы разбежались по домам — кто чем занимался, кто-то по мародерке ударил…

А танки рванули вперед, к дудаевскому дворцу. В тот момент поступили данные о том, что захвачен телецентр, и единственной целью остался дворец Дудаева. В колоннах, зашедших в город, праздновали победу — замысел удался! Уже потом мы узнали, что телецентр захватили люди из Кень-Юрта — один из самых боеспособных отрядов оппозиции.

Но затем они были окружены национальной гвардией Дудаева. После противостояния им предложили сдаться, обещая сохранить жизнь. Когда вышли около 70 оппозиционеров, они были обезглавлены. Я держал в руках списки этих людей.

…Когда мы шли по Грозному, проезжающие машины останавливались — люди глазели на нас, не понимая, что же происходит в городе. Население ничего не знало. Хотя накануне этих событий в СМИ произошла утечка информации, что именно 26-го будет штурм.

Все последующее вспоминается яркими вспышками… Мы подошли к Бароновскому мосту. Я видел, как были уничтожены два танка. При мне они горели. Первому удалось прорваться к дворцу Дудаева, где он и был подбит. Второй достали двумя попаданиями на моих глазах. Наводчиком в этом танке сидел Сергей, офицер-артиллерист, которого я знал лично.

Это произошло на «Минутке». Дымящийся танк откатился назад; его успел покинуть экипаж, и затем начал рваться боекомплект. Куски брони с шелестом летали над нашими головами. Я впервые увидел, как танковая башня разлетается на куски. Напротив нас была автостанция…

Били по танкам из окон, в том числе и из противотанковых орудий. Что сделали дудаевцы, стало понятно по разговорам местных. Они заставили русских остаться в своих квартирах на первых этажах, а на вторых этажах установили противотанковые орудия в окнах, в квартирах заняли позиции гранатометчики. Когда колонна втянулась на улицу, со всех сторон был открыт плотный огонь.

«Коробочкам» нужна поддержка пехоты. А какая тут поддержка? Стадо оно и есть стадо. Вчерашние трактористы, пастухи, чабаны, мелиораторы, агрономы…

«Кино» продолжается

Идем мы, как в кино — откуда по нам бьют, непонятно. На улице Павла Мусорова инстинктивно все кинулись под стены домов. В небе появилась пара самолетов. Мы надеялись, что они будут поддерживать нас с воздуха. На самом деле ничего этого не было — опять всего лишь демонстрация силы.

Словом, нагнали технику, людей, вооруженных для войны понарошку. Думали, что дудаевцы сильно испугаются и убегут. Расчет был сделан на устрашение. А оппозицию расстреливали в центре города, на улице Маяковского и на Старопромысловском шоссе. Мы спешились и шли толпой по улице. Мы даже не знали, что у Дома печати были крупные силы противника с гаубицами Д-30, которые стреляют из закрытой позиции по навесной траектории.

«Кино» продолжалось. Никто не знал друг друга. Когда по нам стали бить снайперы с чердаков зданий, мы прятались, как могли, под стенами, под забором. Рядом со мной чеченца ранили в ногу, и он заполз за газовую трубу. Кровь хлещет из ноги, он орет. Трубу пробили, газ зашипел, думаю: всё, вот-вот рванёт — и все полетим.

Еще один момент — я стал вести огонь; делаю один-два выстрела — происходит задержка стрельбы. И так постоянно. Боеприпасы мы получали в Моздоке. Так вот: патроны были или выварены или выдержаны в керосине, то есть умышленно приведены в негодность. Так я, как остальные, и стрелял через пень-колоду по чердаку и верхним этажам пятиэтажки, из которой по нам вели огонь. Это происходило как раз напротив завода «Красный молот», рядом с Домом печати.

И это не единственный «косяк» с вооружением оппозиции. За три недели до штурма к нам поступили шесть спаренных зенитных установок ЗУ-23-2. Стали их пристреливать — брак — делают одиночный выстрел и замолкают. Оказалось, у «ЗУшек» были неправильно собраны механизмы заряжания. Думаю, сделано это было преднамеренно.

…Хорошо помню, как воевали кумыки из поселка Виноградное. Отважные ребята… Один из них с пулеметом наперевес выскочил на перекресток Маяковского и Старопромысловского шоссе, обозначил себя, открыл огонь.

Сеанс окончен. Итоги

26 ноября при разгроме оппозиции несколько военнослужащих Российской армии попали в плен к боевикам. Эти факты были использованы пропагандистами Дудаева. Западные телекомпании передали кадры с нашими пленными офицерами, среди которых был капитан Жуков.

Всего попало в плен около 40 человек. Дудаев пригрозил их расстрелять, если Ельцин не признает их своими военнослужащими. В пику этому Ельцин объявил Дудаеву ультиматум, что в течение 48 часов бандформирования в Чечне должны разоружиться и сдаться. В противном случае пригрозил полномасштабной военной операцией.

Но в итоге никто не разоружился и акцию тогда не начал. А судьбу пленных решали делегации, многие из которых делали пиар. Ездили Элла Панфилова, Шабад, Юшенков и другие. Им передали всего трех военнопленных, но какая была реклама! А остальных, тех, кто сумел выжить, вызволяли позже. Очень много сделал для забытых страной солдат и офицеров начальник медицинской службы Минобороны Иван Чиж. Он вытаскивал этих ребят.

Итоги неутешительны — 18 танков из 40 вышли из Грозного. Кто в них находился, я не знаю. Мне трудно говорить об общих потерях. Уже в декабре 94-го в Моздоке, в отделе военной контрразведки, я увидел в «Комсомолке» фотографии шестерых погибших танкистов. Узнать кого-то из них было трудно, потому что смерть искажает лица.

26-го мы отошли в Знаменское. Некоторые говорят, что в Грозном бои продолжались еще 27 ноября, но это не так. Все закончилось в тот же день, а оппозиция вернулась в места постоянной дислокации — в Знаменку и Урус-Мартан.

Шла большая игра. Кто-то был заинтересован, чтобы этот «кукольный штурм» Грозного закончился разгромом, ведь всего через месяц (!) все повторилось, хотя я узнал об этом за три дня до Нового года. Стояли мы с товарищами в Моздоке и пили водку, разложив закуску на капоте «уазика». И один мой приятель спросил: «Знаешь, что войска пойдут через три дня в Чечню?». Я ответил, конечно, что они спятили. Ведь мы знали — Грозный очень сильно укреплен.

Дудаевцы были готовы к обороне в ноябре 94-го, а за месяц с лишним еще более подготовились к войне. В Новый год войска пошли в Грозный без предварительной разведки. Это решение принималось генералами с широкими лампасами, которые, страшно сказать, учились в самой Академии Генерального штаба! Получилось, что в ночь с 31 декабря 1994 на 1 января 1995 они в точности повторили вход оппозиции 26 ноября. Это стало копией «кукольного штурма», один в один. Два батальона 131-й майкопской бригады были полностью уничтожены в Грозном. Вошли несколько батальонов 81-го полка — их заманили в центр города и полностью разбили. Все повторилось…

Причины. Личное мнение

Взять на испуг никого не удалось. Дудаевцы оказали активное сопротивление. Более того, именно этот первый ноябрьский штурм оппозиции, ставший предтечей следующих неудач, способствовал тому, что морально укрепил чеченцев. Они поняли, что можно противостоять наступающим войскам в городе, тем более танковым колоннам, которые туда пустили в первую очередь.

В принципе дудаевцам устроили шикарную боевую тренировку, помогли им отрепетировать уличные бои, укрепить танкоопасные направления, научили их выбирать позиции, маневрировать в условиях городских коммуникаций, затаиваться, заманивая противника в огневой мешок. Затем, в принципе, в январских событиях это все и повторилось. Впустили бронетехнику и добросовестно сожгли, а выживших членов экипажей, разбежавшихся по близлежащим домам, просто отстреливали, как зайцев.

Сейчас это воспринимается как череда роковых ошибок, предательств с российской стороны — ноги этого росли из Москвы. Информация о штурме, о направлениях, о силах и средствах, которые привлекаются для этого штурма, были известны противнику. Чуть позже, в первую чеченскую кампанию, «сдача» военных стала еще более очевидной.

В январе 1995-го, когда главком ВВС России Дейнекин объявил о взятии воздушного пространства Чечни под полный контроль, над Грозным появились два самолета и на грузовых парашютах сбросили оружие боевикам — один в районе стадиона «Динамо», а второй над «Минуткой». Это также факты предательства.

А во время ноябрьских событий 1994 года многие в чеченской оппозиции еще верили, что Россия поддержит их, мыслили советскими категориями, думая, что за ними стоит великая страна. Но Союза уже не было, а ельцинская Россия погрязла в распрях и интригах…

В этой истории остается много темных страниц. Неудавшийся штурм оппозиции говорит не о достижениях Дудаева в военном деле, а о полной несостоятельности нашей стороны, которая оказалась не готова к элементарному сопротивлению в городе. Дурную роль сыграла установка на минимизацию жертв.

Так бывает — когда высокие чины решают только «поиграть в войну», рядовой состав захлебывается собственной кровью, раз за разом попадая в ловушки.

Материал подготовил Георгий Котенок

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

Перед штурмом Грозного 31 декабря 1994, подразделения федеральных сил насчитывали 15 тысяч человек и до 5 тысяч в резерве, при более 500 единиц техники. Встречали их в городе от 10 до 15 тысяч боевиков, которым в наследство от СССР досталось вооружения и боеприпасов на 50 тысяч человек. Гранатометы были у каждого второго, патроны раздавали сразу мешками. Кроме того, они были очень хорошо мотивированны и отлично знали город.

Если говорить про 131 бригаду, то в ней насчитывалось 26 танков, 120 БМП и конкретно в город входило практически 500 человек. По пути к роковому вокзалу сопротивления почти не было, там же бойцы бригады повстречались с частями отдельного 81-го мотострелкового полка.

Федеральные силы заняли здание «стройка», сам вокзал, здание почты в самом начале улицы Табачного, но не заняли жилое здание напротив вокзала, так называемый «дом Павлова» — это было очень роковой ошибкой. Федеральным войскам запрещалось занимать здания где живут люди.

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

Жителям Грозного приходилось прятаться в подвалах от непрерывных обстрелов, рассказали в 20-ю годовщину штурма чеченской столицы очевидцы тех событий. Военные, в феврале 2000 года, учли опыт первых боев в Грозном.

Вторая чеченская кампания началась 30 сентября 1999 года, когда российские войска вошли на территорию Чечни. Боевые действия продолжались 10 лет, до августа 2009 года. 6 февраля 2000 года и.о. президента Владимир Путин и министр обороны России Игорь Сергеев объявили о завершении операции «по освобождению Грозного». Российским войскам удалось окружить и блокировать Грозный к началу ноября 1999 года, однако вплоть до 6 февраля 2000 года в городе продолжались ожесточенные бои.

Военные учли опыт прошлых боев на улицах Грозного

Штурм Грозного, об окончании которого было объявлено 20 лет назад, был не лучшим тактическим решением, считает военный обозреватель Александр Гольц. Оптимальным решением был бы договор о сдаче города.

«Хорошего, удачного штурма не бывает, просто не может быть в принципе. Прежде всего потому, что обороняющиеся используют в качестве живого щита мирных жителей. Сама обстановка обеспечивает обороняющимся преимущество. Это приводит к многочисленным жертвам среди населения, так как работают артиллерия и авиация», — пояснил Гольц.

По его словам, военные при подготовке к штурму города учли опыт штурма Грозного 31 декабря 1994 года (во время «новогоднего штурма» Грозного военные делали ставку на устрашение противника и добровольную сдачу позиций).

«При штурме 1999-2000 годов опыт был учтен, были созданы подвижные штурмовые группы, состоящие из снайпера, гранатометчика, автоматчиков, которые позволяли действовать в условиях города. Но и это было зверское мероприятие», — сказал эксперт.

6 февраля 2000 года очень условно можно считать датой окончания боев, считает член экспертного совета офицеров России, военный политолог Александр Перенджиев. «Потому что потом было много разных конфликтов», — пояснил он.

Лишь 31 января 2006 года Владимир Путин заявил, что можно говорить об окончании контртеррористической операции в Чечне. Однако прошло еще три года, прежде чем председатель Национального антитеррористического комитета Александр Бортников 16 апреля 2009 года отменил на территории Чечни режим КТО.

Официальная дата завершения боевых действий условна «почти всегда», добавил Перенджиев. «Так было и в Сирии. Было заявление о завершении операции, полной победе и выводе войск. Но потом оказалось, что операция продолжается, а солдаты остаются», — сказал он.

Жители Грозного в феврале 2000 года были более готовы к штурму, чем в 1994 году, считает член совета Правозащитного центра «Мемориал» Олег Орлов. «Никаких официальных статистических данных нет, но из многих опросов жителей становится ясно, что второй штурм привел к меньшим потерям, чем первый. Это было связано и с тем, что люди были более подготовлены, поскольку уже пережили подобное. Они понимали войну, знали, что их ждет, лучше прятались, серьезнее относились к опасению погибнуть от обстрелов», — сказал Орлов.

Пришедшие в город военные расстреливали женщин и детей

Документально зафиксировано, что в ходе штурма и после него мирное население подвергалось насилию со стороны военных, подчеркнул правозащитник. «Военнослужащие убивали прятавшихся от пуль мирных жителей — врывались в подвалы и всех расстреливали. Возможно, солдаты были озлоблены, но никакого оправдания [их действиям] быть не может. Важны и последствия штурма: если жители Грозного смогли вздохнуть с облегчением, то возле города начались страшные, трагические зачистки. Так, в селе Новые Алды военные расстреливали всех без разбора – стариков, женщин», — напомнил Орлов.

5 февраля 2000 года в поселок Новые Алды, согласно свидетельствам очевидцев, вошли отряды милиции особого назначения, в течение нескольких часов жертвами внесудебных расправ стали более 50 человек. В числе убитых были годовалый ребенок, девять женщин и 11 престарелых жителей поселка. В 2000 году Правозащитный центр «Мемориал» задокументировал гибель 56 жителей, ставших жертвами «зачистки».

Военные, войдя в город, расстреливали местных жителей, подтвердила писательница Полина Жеребцова, которая была очевидицей тех событий. «Людей просто расстреливали. Убили местного русского парня, чеченца и ингуша. «Чтоб был интернационал», — смеялись военные. Недалеко от нас расстреляли пожилую женщину и ее дочь. Дочь была полностью раздета. Примерно через два квартала и выше, если подниматься от нас по частному сектору в гору, расстреляли девочку-чеченку семи лет с ее матерью и теткой. Люди с этой улицы рассказали, что старшую сестру расстрелянного ребенка, девушку, военные увели с собой. В подвал общежития от хлебозавода военные бросили гранату. Погибли и чеченцы, и русские, которые прятались там от обстрелов», — рассказала Жеребцова.

С угрозами расстрела столкнулась и сама Жеребцова. «В наш Старопромысловский район российские военные вошли 19 января 2000 года. Именно в этот день они угрожали нам расстрелом. Поставили у обрыва и постреляли над головой. Потом они сказали, что пошутили. Несмотря на рознь, которую спровоцировала война, Грозный до середины 2000-х оставался многонациональным городом. У обрыва стояли мирные люди: две русские семьи, одна чеченка, одна даргинка, баба Нина русско-украинских кровей, бабушка-белоруска, я и мама, и мальчик, у которого мать была русской, а отец ингуш. Мальчик от ужаса и бомбежек совсем перестал понимать, где он находится. Он принял российских военных за инопланетян, плакал, трясся и кричал: «Кыш! Кыш! Улетайте отсюда!» — поделилась воспоминаниями писательница.

Людям, по ее словам, приходилось выживать, поскольку решать бытовые нужды «казалось невозможным». «Ни еды, ни воды несколько месяцев. Полная блокада города. Мы топили снег, пили его, мешая на стакан талой воды ложку подгнившей муки, падали в голодные обмороки. Мне было 14 лет, и я была ранена. Хочу сказать, что никаких условий для того, чтобы люди выехали, не было. Был лагерь беженцев в Ингушетии, люди жили в палатках, в железнодорожных вагонах, которые не отапливались зимой, мерзли, голодали и часто возвращались назад под бомбы. Те, у кого не было родственников, спали на скамейках. И русские, и чеченцы выезжали — а пойти было некуда, помощи нет. С тем же самым мы с мамой столкнулись в 2004-2005 годах, когда уже сами выехали через десять лет войны», — рассказала Жеребцова.

По ее словам, во время первой чеченской кампании российские солдаты и боевики еще были готовы к обмену пленными или переговорам. «Вторая война в Чечне была страшной, жестокой, с привлечением […] полных отморозков-наемников. Среди них было много уголовников из тюрем, их боялись свои же солдаты-срочники», — поделилась воспоминаниями писательница.

В 2019 году исполнилось 25 лет с начала первой чеченской кампании. 11 декабря 1994 года, когда российские войска вошли в Чечню, жители республики до последнего надеялись, что конфликт закончится мирным соглашением сторон.

Штурм города запомнился грозненцам ракетными обстрелами и бомбардировками

Положение жителей Грозного в начале второй военной кампании и при штурме города было намного тяжелее, чем во время первой чеченской кампании, подтвердил житель Грозного Саид.

«Было намного тяжелее, страшнее и ужаснее. Обстрелы и бомбежки были постоянно, город не только из пушек обстреливали и «ГРАДов», но и ракеты применяли. Это было самое страшное. Первый удар ракетами по Грозному был в октябре [1999 года] по центральному рынку. Сотни человек погибли и были ранены. Мы с женой буквально минут за 15 до этого с рынка уехали, слышали мощный взрыв, потом уже от соседей узнали, что по рынку ударили какой-то мощной ракетой и много людей поубивало. На другой день я туда поехал, картина была страшная – всюду кровь, обломки… Еще через пару дней я вывез всю семью в село к родным, и до марта [2000 года] мы там были», – рассказал Саид.

Жительница Грозного Хава рассказала, что ее семье приходилось постоянно прятаться в подвале. «Намного тяжелее было во вторую войну, чем в первую. Обстрелы и бомбежки были постоянно. Особенно страшно было ночью, потому что не знаешь, откуда бьют и куда попадают. Мы целыми днями в подвале сидели и ночевали там же. Холод, сырость, голод, нехватка воды – все это нам пришлось перенести. Сегодня даже представить сложно, как мы тогда выжили», – призналась Хава.

Семья грозненки Тамары также спасалась от обстрелов в подвале. «Мы тогда жили в старом бараке, где под квартирами были подвалы. Это и спасло. Войска не как в первую войну шли, а сначала все подряд обстреливали из орудий, бомбили и потом продвигались. Мы, прежде чем керосинку или свечу дома зажечь, окна плотно закрывали, потому что они и на свет [стреляли]. В соседнем бараке русскую семью так убило, родителей и двух дочерей. Прямо в кухню, где они сидели, снаряд или мина попала. Они окно забыли завесить, когда собрались перекусить, вот по ним и ударили на огонек. Всех четверых насмерть. Младшая дочка только осталась, она у подружки своей ночевала. Мы их всех в садах напротив и похоронили, потому что на кладбище везти было невозможно. Весной, уже когда войска город (Грозный) заняли, перезахоронили их на русском кладбище в Первомайской», – рассказала Тамара.

Многие грозненцы после начала бомбежек и обстрелов, особенно после ракетного удара по центральному рынку и роддому, покинули Грозный, поделился воспоминанием местный житель Докка. «Кто в села уехал к родным и знакомым, кто в Ингушетию, пока там военные проезд не закрыли. Многие именно в Ингушетию бежали, потому что только туда и можно было какое-то время выбираться, в сторону Дагестана уже не пускали, как в первую войну. Мне повезло отправить семью в Ингушетию, после них уже потом колонну с беженцами разбомбили, и люди и туда боялись выезжать. Никакой уверенности, что сможешь ночь пережить, не было. Все было намного хуже, чем в первую войну, однозначно. И военные, после того как заняли город, с людьми обходились жестоко. Мародерство и убийства случались постоянно», – сказал грозненец.

Ракетные обстрелы во время второй кампании «были хуже всего», признался житель Грозного Висхан. «По нашему поселку такой ракетой ударили. Десятки людей погибли. Люди боялись днем хоронить погибших, потому что самолеты ракетами обстреливали тех, кто на кладбище собрался. По ночам хоронили. А когда военные здесь обосновались, то надо было у коменданта сначала разрешение взять, да на посту еще договориться, чтобы похоронную процессию пропустили. По всем и всему подряд стреляли. Моего дедушку военные чуть не застрелили, когда он пас нескольких своих коз и овец на окраине села. Подъехали на БТР, застрелили трех овец, а он возмутился, так они начали ему под ноги стрелять и предупредили, что если хоть шаг в их сторону сделает – убьют. Погрузили овец к себе и уехали», – рассказал Висхан.

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

Почти вся наша бригада была в командировке с сентября. Я приехал на смену 17 декабря. Наши в это время стояли лаге­рем под Алхан-Калой. Принял взвод и уже на следующий день участвовал в зачистке Чечен-Аула. Потом были еще две зачистки населенных пунк­тов, которые, как и первая, прошли спо­койно. Позже стало известно, что наша бригада будет брать Грозный. Начали го­товиться к штурму.

26 декабря вышли на окраину Старопромысловского района. Утром 27-го по­пытались зайти в частный сектор, но сразу же были встречены огнем из стрелкового оружия. На господствующей высоте стояло четырехэтажное здание, бывшая школа. До нее 800 метров хорошо простреливае­мого голого поля. Засевшие в школе пуле­метчик и снайпер не давали приблизиться. Остановились. Подождали, пока подойдут приданные танки.

После трех залпов по зданию огонь прекратился, «духи», поняв, что их сейчас накроют, решили отойти. Мы заняли школу. На следующий день бригада стала продвигаться в глубь района и вы­шла на девятую линию. Мой взвод вместе с гантамировцами оставили в резерве.

Но­чью почти все ополченцы разошлись по домам: многие были местными.

Утром комбат майор Дзекало вызвал наш резерв. Гантамировцы остались в школе. С 4-й ротой пропала связь. Коман­дир батальона послал мою штурмовую группу установить связь и помочь людь­ми. Через частный сектор, огородами, мы спокойно добрались до дворика школы. Там нашли ротного старшего лейтенанта Анатолия Борщева, взводного саперной роты лейтенанта Романа Кривошеева и человек восемь бойцов.

Напротив школы метрах в трехстах стояли в ряд много­этажки. В них сидели «духи», сидели хо­рошо.

На окнах первых этажей они уста­новили решетки, остальные заложили кирпичом, оставив только маленькие бой­ницы. 250 метров голого пространства перед домами простреливались так, что мысль о штурме даже не возникала. До многоэтажек просто никто не добежал бы. Видимо, боевики специально подпустили нас так близко, хотя могли достать еще на подходе к школе. Надеялись, что мы все- таки решимся на штурм.

Борщев по моей рации ( на его «Эри­ке» сели аккумуляторы) вышел на связь с комбатом, доложил, что штурм невозмо­жен и нас самих сейчас отсюда выбьют. Дзекало вызвал его к себе.

Ротный попы­тался добежать из нашего дворика до ча­стного дома, но почти сразу упал. Кричит, что подвернул ногу и сейчас сам выберет­ся. Упал он удачно, за небольшим холми­ком. «Духи» его все равно засекли и от­крыли шквальный огонь. Выстрел от АГСа взорвался у Толика прямо в ногах, его подбросило метра на полтора, перевернуло в воздухе и ударило о землю.

Не подумайте, что хвастаюсь, но у нас такие бойцы были, наверное, лучшие на этой земле. Если офицера, да и прос­то товарища, ранило, они все сделают, чтобы его вытащить. Свою голову подста­вят, но вытащат.

Кривошеев с двумя бойцами кинулся к Борщеву. Два младших сержанта, Зуба­рев и Попов, выбежали на дорогу с АГСом, под огнем его установили и влупили прямой наводкой по «духам». Рядовой Се­рый, фамилия у него такая, вскочил с пу­леметом и побежал прямо на пятиэтажки. Бежит и стреляет.

Вы обязательно про ре­бят напишите, обидно будет, если их да­же медалью не наградят… Мы, конечно, тоже из всех стволов прикрываем. В об­щем, вытащили ротного. Повезло, очень повезло. Никого даже не зацепило. Серый успел в воронку прыгнуть, Зубарев и По­пов за дом спрятались. Борщеву вырвало кусок щеки и осколками посекло руку. Ну и контузило, конечно. Мы его перевязали, вкололи промедол.

Это было часов в одиннадцать. Где-то в это время услышал по рации, что девя­тая рота бьется в окружении. Она шла по параллельной улице левее нас и попала в огневой мешок. Ротного Романова убили почти сразу. Лейтенанта Сергея Грабова и больше десяти солдат взяли в плен. Мно­го «двухсотых» и «трехсотых».

Уже позже, вечером, наши перехватили доклад «че­хов». Серегу Грабова били четыре часа, не могли убить.

Нам пока везло, но «духов» было больше, и их позиция была гораздо лучше нашей. В полдвенадцатого пулеметчика из моей группы рядового Шкирмантова накрыло выстрелом АГСа, осколок разво­ротил ногу. Он стрелял из воронки перед школой, под носом у боевиков, еле его вытащили.

По рации сообщил, что у нас раненые, надо вывозить. 49-й БТР не смог к нам подъехать, огонь был слишком сильным, спрятался за домом метрах в 150. Выносили к нему Шкирмантова на руках. На моей «Эрике» тоже сели аккумуляторы, сбегал к 49-му, доложил комбату обстановку.

Потом перебрались за сосед­ний дом, около школы нас уже хорошо пристреляли. Около 13.00 убили рядового Кочеткова, гранатометчика из моей груп­пы. Он вышел из-за угла дома, хотел вы­стрелить, но не успел, пуля под сердце попала. Вытащили Кочеткова, вызвали БТР. На 41-м приехал прапорщик Максим Бабаян, наш медик. Умудрился проско­чить прямо к нам, спрятался во дворике. Кочеткова погрузили, стали выезжать на улицу, но «духи» их уже ждали.

С двухсот метров «чехи» влупили по БТРу из ПТУРа и двух гранатометов. Осколок от брони отлетел к нам и убил Димку Распопова. Попал прямо в голову. Механика-водите­ля выбросило через открытый люк. Он в укрытие на четвереньках отполз. Ни од­ной царапины. Наводчика ранило, но он тоже успел отползти и спрятаться.

«Духи» стали обрабатывать БТР из пулемета, внутри оставался один Бабаян. Не знали, жив ли. Ванька Кононов, младший сер­жант, под пулями перебежал через всю улицу, открыл боковые люки. Тут «духи» опять из гранатомета влупили. Ивана контузило, но он все равно нашел в обломках Бабаяна и на себе вытащил.

Когда ПТУР попал, в БТРе сдетонировали три ящика выстрелов к АГСу. Максим был весь посе­чен осколками, левый глаз выбило, вы­рвало кусок плеча, лопнули барабанные перепонки. Поставили четыре промедола, больше нельзя, сердце может не выдер­жать, но Максим все равно так страшно кричал…

Потом комбат к нам попытался доб­раться, через огород мы с ним немного поговорить успели. Приказал отходить. Снайперы по комбату стали долбить. Бук­вально выщелкали его из-за забора, еле успел ноги унести. Разделились на две группы и стали отходить. Дмитрий Распо­пов тяжелый был, килограмм девяносто, всемером его на двери выносили. На 49-м подъехал майор Сухавей, он начмедом нашего батальона был.

Погрузили ра­неных и «двухсотых». Потом отошли на девятую линию. Там такая пересеченная местность была, холмики. Рассадил я своих, выставил снайперов, дождались вечера. Ночью переместились в дома пе­ред многоэтажками, оборудовали пози­ции, закрепились.

Рота уступом стояла, потому что с левого фланга у нас никого не было. Под Новый год там “духи” ходи­ли, сигареты курили, но нас не трогали. До 3 января перестреливались из домов. Каждую ночь кричали бойцы 9-й роты, попавшие в плен. Их «духи» пытали в многоэтажках.

Третьего января нас перебросили под Алхан_калу, её неожиданно захватила банда Бараева. Мой батальон в штурме не участвовал, стоял в оцеплении. Взяли Алхан-Калу, и 14-го нас вернули в базовый лагерь. Отдохнули мы пару дней и 17-го снова пошли на Грозный. Уже в Заводской район.

Утром приехали, как раз шла артподготовка, долбили «Градом» и «Ураганом» по стадиону. Наша рота должна была его зачистить. Стали выдвигаться вперед, там армейцы уже плацдарм заняли. Обрадовались нам. Мы, говорят, вас давно уже ждем, пойдемте, покажем, что тут к чему. Показали они нам подходы, позиции «духов».

Кидали дымы и потихоньку проходили. Добрались до двухэтажного дома метрах в трехстах от стадиона, оттуда постреляли немного. Вернулись, я комбату доложил обстановку. Заночевали, а утром тремя группами должны были по параллельным улицам идти к стадиону. Пока искали группу армейцев, с которой пойдем, прошло часа два. Получилось, что моя группа вышла позже, поэтому прошла дальше всех, две другие завязли в самом начале, стянув «духов» на себя. По рации слышал, что у них раненые и убитые.

Подобрались мы метров на двести к стадио­ну. Боевики нас наверняка видели и спе­циально подпустили. Ситуация такая же, как в Старопромысловском районе, если не хуже. Мы в частном секторе, боевики в многоэтажных зданиях. Фланги открыты, долбят по нам с трех сторон. В моей груп­пе было шестнадцать человек. В одном из одноэтажных домов уже сидели армейцы из разведбата, человек десять.

Я с их старшим посовещался, решили, что мы пойдем прямо, а они будут слева сектор расчищать. Из дома выскочил к своим (они в воронках залегли), тут ПКМС по дворику ударил. Наверное, «дух» наку­ренный был, строчил не переставая, толь­ко ленты успевал менять. Лежу в воронке, голову поднять нельзя.

Связался с комба­том, говорю, попали мы немного. Ни впе­ред, ни назад двинуться не можем, помо­гите. АГС наш на холме стоял, километрах в полутора. Там Зубарев был, ну который на дорогу выбегал, когда Борщева рани­ло. Такой матерый сержант, профессио­нал. Помог.

Как раз в это время «духи» на нас пошли. Зубарев их отсек. Я потом спрашивал, он два боекомплекта за пол­ часа расстрелял. Немного утихло, но впе­ред все равно не пройти, всю группу по­ ложу. Опять с комбатом связался. Дзекало приказал отходить. Я к армейцам в дом, посовещаться, как отходить будем.

Пока бежал, ПКМС стал в спину долбить, еле успел заскочить. Присел передохнуть. Начал вставать, как моя пуля в окошко за­ летела. Помню, дуга такая огненная, удар в левый глаз, и кровь хлестнула. Залила всего: лицо, броник, штаны, даже ботин­ки мокрые были. Стал из дома выходить к своим. Уже все равно было, кто стреляет, откуда. Потерянный был.

Потом в санча­сти сказали — сотрясение мозга, две кон­тузии. Дошел до своих, скатился к ним в воронку. Бойцы растерялись — командира ранило. Снайпер Гриша, он в Грозном ро­дился, единственный не растерялся. Од­ной рукой мне промедол ставит, другой уже «сферу» снял и голову перевязывает.

«Духи» опять начали подходить вплотную, долбят по нам. Я отключился. Потом уже рассказывали: «духи» на связь выходили, обещали нам всем головы отрезать и ими стадион украсить. Стали мы поддержку вызывать. Начала пятая рота справа под­тягиваться, из АГСа, танков по “духам” ударили. В общем, помогли нам. «Духи» успокоились немного, сбили с них спесь.

Но отойти все равно невозможно, огонь очень плотный. Надо было что-то делать. С армейским офицером выбежали вперед метров на сорок, спрятались за саман — хлев такой из глины, по грудь высотой. Нас, конечно, засекли, ударил пулемет. Но день, видно, был у меня удачный — пу­ли насквозь этот саман прошивают, крошка, щепки летят, но ни одна пуля да­ же не царапнула.

Стали мы дымы ставить, у меня шашек пять было, у армейца штук семь. Поставили дымы, тут я опять отклю­чился. Очнулся, смотрю, бежит ко мне огнеметчик рядовой Гущин. Вытащить меня хотел. Метров семь ему оставалось, когда между нами граната от АГСа или под­ствольника упала. Я пригнулся и рукавом лицо прикрыл. Еще успел подумать: хоть бы второй глаз не выбило. Осколки рукав бушлата распороли и вверх ушли. Смот­рю, Гущин тоже вроде живой.

Промедол уже стал отходить, но вто­рой некогда было ставить. Гущин меня за руку взял и повел оттуда. Так и шли: впе­реди Гриша меня ведет, как поводырь, за нами бойцы, сзади “духи” . Увидели, что мы уходим, и в полный рост за нами бе­гут. Мы забежали в частный дом, там уже человек тридцать набилось. «Духи» мет­рах в семидесяти засели, путь отхода нам отрезали. Смотрю в окно, в огороде сапер наш лежит. До дома добежать не успел и в воронке спрятался.

Я к нему, спраши­ваю: тротил есть? Ну есть, говорит, немного. Взорвали мы там сарайчик один и­ выбрались из этого дома. Потом подошла армейская БМПшка, помогла нам огнем.

Вышли к нашим на опорный пункт. Часа через три, когда начало смеркаться, от­ правили меня в госпиталь, в питерский МОСН. Только бинт срезали, принесли тя­желораненого. Пока им занимались, я зеркальце достал — с собой постоянно носил, чтобы голову лишний раз из укры­тия не высовывать. Посмотрел я в зер­кальце — глаз кусок кожи прикрывает. Но глаз вроде целый. Пуля прошла по каса­тельной между бровью и глазом. Сразу облегчение такое, не описать. Потом от­правили во владикавказский госпиталь.

Подлечили. Ну вот и все.

Рассказ командира штурмовой группы лейтенанта Сергея КОРОТКОВА подготовил к печати Олег АЛТУХОВ. Фото Владимира АНИСИМОВА

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

В рассказе моего друга, офицера-десантника, прошедшего через ад новогоднего, с 1994 на 1995 год, штурма Грозного, нет воспоминаний о падающем снеге, декабрьском и январском холоде. «Почему?» — думал я. Зима в Чечне — испытание снегом, дождем, каленым ветром. И понял, что для офицера-разведчика, интеллектуала, самым мучительным истязанием в те дни была не зима, а то, о чем он поведает сам…

I.

«Мы служили. Служили как могли: честно, с десантным фанатизмом, преданностью голубому берету и Родине. С начала девяностых годов участвовали практически во всех разгоревшихся в России межнациональных конфликтах (Приднестровье, Северная и Южная Осетия, Ингушетия). Получали ордена и медали, внеочередные звания, росли по служебной лестнице. Костьми ложились, если кого-то не брали на очередное боевое задание. Потерь практически не было.

Мы не знали, что нас ждет Чечня. Хотя в душе у меня росло беспокойство… В конце 1992 года, участвуя в Осетино-Ингушском конфликте, после «триумфального» наступления на территорию Чечено-Ингушетии, я стоял на аэродроме: то ли в Моздоке, то ли в Беслане — и рассматривал подбитую БМД-2 десантного батальона (наших соседей), точнее, что от нее осталось: груду железа, пропитанную кровью и раздробленными костями двух членов экипажа. Я начинал понимать, что все еще впереди…

В 1993 году один из офицеров спросил меня: «Почему у тебя личный состав на занятиях выполняет упражнения по перебежкам, переползанию и изготовке к бою на асфальте? Это же ужасно больно! Солдаты тебя возненавидят». Я ничего не ответил. Я предчувствовал Чечню…

О штурме Грозного в новогоднюю ночь с 1994 на 1995 год написано много. Но недавно в одной книге о той бойне я прочитал: «Восточная группировка, не выполнившая поставленную задачу, была выведена из Грозного». Стало обидно и горько за погибших в те дни.

«Как поступить?» — размышлял я. Да, правда часто испепеляет, может унизить, лишить иллюзий. Но она, правда, единственное, что осталось в моей памяти о днях и ночах Восточной войсковой группировки, оболганной в книге, название которой — и это справедливо — не сохранилось в сознании.

Наше десантное подразделение прилетело в Моздок в начале декабря 1994 года. Расквартировались на аэродроме — в отдаленной его части и, обеспечив охрану территории, стали готовиться к выполнению специальных задач. Проводились плановые занятия, шла подготовка к ведению боевых действий.

Первую свою задачу мы получили в 20-х числах декабря. Нас разбили на так называемые сводные группы, вошедшие в состав войсковых группировок, идущих на Грозный. В нашей сводной группе, нацеленной на восточное направление, было 25 разведчиков: офицеров и солдат. Я командовал группой солдат.

У групп, подобной нашей, задачи на бумаге были разведывательные, диверсионные. На самом деле нам «нарезали» прикрытие особых участков, обеспечение безопасности командования и выполнение специальных задач.

25 декабря 1994 года мы в составе колонны начали выдвижение по маршруту Моздок — Толстой Юрт — Аргун. Заночевали в Толстом Юрте. Здесь стояло порядка 20 «Градов» и «Ураганов». Я до сих пор помню глаза одного из моих солдат, который радовался залпу мощных реактивных установок: «Командир! Вот это салют!» — «Это не салют, Андрей, — сказал я. — А первая в твоей жизни война. Настоящая».

Я тогда не знал, что для Андрея эта война будет и последней в его жизни, которая оборвалась через несколько дней на мятежной чеченско-российской земле.

Получив задачу, мы 26 декабря вышли в район сосредоточения Восточной группировки под Аргун. Эта огромная махина из людей и техники представляла из себя неорганизованную, голодную массу. Новые бэтээры, артиллерийские орудия соседствовали с покореженной и разорванной техникой. Солдаты, замученные, изможденные, хаотично передвигались по «чистому» полю среди сборища ратной техники, ощетинившейся стволами в разные стороны.

Это был рой людей, измазанных в грязи. Они давно здесь стояли: немытые и не евшие помногу суток. Периодически сюда прилетали вертолеты: забирали убитых и раненых. И улетали. Самое страшное наступало ночью. Ни у одного из подразделений не было места, где бы личный состав отдыхал: никаких укреплений, блиндажей и землянок. Только окопы, свежевырытые ямы и воронки от разорвавшихся чеченских мин и снарядов.

Солдат не был защищен и прятался либо в боевой машине, либо сидел в окопе, а война — не только стрельба из автоматического оружия. Поэтому я заставил свою группу зарыться в землю. Весь день и вечер мои солдаты сооружали блиндаж на случай минометных обстрелов. Люди устали, чертыхались, плевались, проклинали меня, но истово копали землю. Сделали перекрытие, достали печку-буржуйку… К ночи блиндаж и окопы были готовы.

За весь день — редкие выстрелы. Да рев техники. Ночью все преобразилось. От начавшейся канонады и автоматно-пулеметных очередей стало светло, как днем. Вся группировка стреляла… Куда? Неизвестно.

Моя группа, заняв позиции, включилась в общий механизм «пальбы». К полуночи, израсходовав немало боеприпасов, стало ясно, что огонь по нашей группировке чеченцы ведут со всех сторон, и не только из стрелкового оружия. По нам работала чеченская артиллерия, а с востока от Аргуна — сначала было удивительно, странно — даже «Град».

Про взаимодействие, какое-либо руководство нашей Восточной группировкой лучше не вспоминать… Его не было вообще.
Я дал команду своей группе из двенадцати солдат прекратить беспорядочный огонь и работать по обнаружению огневых точек противника — благо приборы ночного видения у нас имелись.

К утру все стихло. Прилетели вертолеты. Группировка снова грузила раненых и убитых. Артиллеристы за ночь расходовали немыслимое количество боеприпасов. Стреляли и стреляли в места вероятного нахождения противника, а снарядные ящики у них забирала пехота, потом и мы, чтобы согреться у замаскированных костерков.

Вечером 27 декабря моей группе была поставлена задача выдвинуться на окраины Аргуна, чтобы выявить огневые точки и реальные силы противника. Уяснив задачу, боевые порядки подразделений нашей группировки, которые стояли напротив Аргуна, я, разделив группу на две части, начал движение.

При звуках канонады, медленно и осторожно передвигаясь, мы вышли, словно из огненного мешка, и сразу попали в окопы парашютно-десантной роты, которая прикрывала группировку со стороны Аргуна. Иду по окопу, иду и упираюсь в труп десантника, лежащего на бруствере, рядом валяется автомат.

Стягиваю тело вниз — зашевелился «труп». Хотя на живого человека солдат не был похож. Из его несвязного бормотания стало ясно, что в этой траншее он находится около четырех суток и ни разу не ел, где командир — не знает, какая у них задача — не помнит. Иду по окопам. Под обстрелом. Где-то лежит труп. Только что погиб. Снова идешь — спит человек. Начинаешь тормошить — он не в состоянии ничего соображать.

В вырытой землянке мы нашли командира — молодого, заросшего щетиной лейтенанта. «Как дела?» — спросил я у него. «Никак, стреляем», — отвечает. Я прошу: «Дальше как пройти? Как мне выйти к Аргуну?» — «Никак, — говорит. — Мы мины вокруг себя разбросали». Спрашиваю: «А схемы минных полей есть?» — и понял, что спросил зря. Не было их. Из рассказа лейтенанта следовало, что в первый же день они расставили все мины и растяжки, какие имелись, между своими позициями и Аргуном. «А у духов есть мины?» — «Есть. Они тоже набросали».

Территория между нашей Восточной группировкой и занятым боевиками Аргуном была непроходима ни в коем случае. В ее пределах невозможно было вести разведку, делать засады. Люди просто отвечали на огонь, сами наносили огневое поражение.

Возвратиться моей группе назад — означало невыполнение задачи. И я отдал приказ на обстрел указанных лейтенантом вероятных позиций чеченцев. Через пару минут Аргун, как дракон, выдохнул в нас залпами из чеченских артиллерийских орудий, танков и стрелкового оружия. Сидя в окопе, нам было жутковато от количества разрывов, фонтанчиков от пуль противника.

Три моих наблюдателя, заранее заняв позиции левее от нас, вычислили несколько огневых точек боевиков…

Мы вернулись утром, оставив в окопах парашютно-десантной роты все, что было с собой из еды. Солдат с солдатом всегда поделится, а на войне и подавно. Группировка снова собирала убитых, раненых, разбитые машины. Прилетели тяжелые вертолеты, нанесли огневое поражение. Непонятно куда.

Днем группировка начала выдвигаться в район Ханкалы. Предстояла битва за этот важный для штурма Грозного плацдарм. А в тылу оставался Аргун с вооруженной, около 600 боевиков, бандой с танками и артиллерией. Аргун брать почему-то не стали. Наверху было виднее. А именно аргунские боевики потом, первого января 1995 года, расстреляют первую колонну раненых нашей группировки, выходящей из Грозного. Вся колонна погибнет.

Но это будет потом.

А тогда, 28 декабря 1994 года, «марш» на Грозный продолжался, ведомый «великими» военоначальниками конца 20 века. Военоначальниками когда-то могучей страны, победившей во многих войнах с внешними врагами, но почему-то напрочь забывших командный опыт последнего столетия, напитанный кровью наших отцов и дедов. Все, в чем мы на рубеже 1994-1995 годов участвовали, было похоже на плановый, учебный марш с боевой стрельбой. История должна была наказать нас, и она это сделала.

Оставив Аргун в тылу, мы ушли к Ханкале. Подтянулась остальная часть группировки. Заняли позиции. Была организована круговая оборона. Все шло к постепенному овладению Грозным.

Двадцать девятого декабря 1994 года Восточная группировка представляла из себя два кольца обороны и в центре штаб. Подошли танки, другая тяжелая техника, артиллерия. И тут моей группе ставится несвойственная нашему подразделению задача — обозначить ложный, якобы основной удар Восточной группировки на населенный пункт в километрах пятнадцати от Ханкалы — к югу.

Приказали получить на группу имеющееся носимое тяжелое вооружение: гранатометы, огнеметы, крупнокалиберные пулеметы, гранаты. Данной группой нанести удар по населенному пункту и держаться сколько сможем. Никаких разведсведений, что там находится, не было.

Ставилась одна задача: наносим удар, а когда поймем, что держаться больше возможности нет, израсходовав боезапас, мы должны были уйти на два километра к юго-востоку, где в определенной точке нас должна была забрать разведрота десантников.

Мы прекрасно понимали, что нас ждет. Мне все-таки удалось получить кое-какие данные по этому чеченскому населенному пункту. Там находилось до восьми единиц артиллерии, около четырех танков, неплохая группировка, и я представлял, что бы было. По каким-то чрезвычайным обстоятельствам разведроту десантников перекинули на другое направление. Поэтому приказ отменили. Нас спасло чудо.

В ночь на 30 декабря нам снова поставили несвойственную задачу — на удержание правого фланга. Моей группе на одном бэтээре придали самоходную зенитную установку и БМД-2 из десантного батальона. Когда руководство ставит задачу, не принято переспрашивать. Получи задачу, а как решить — проблемы твои.

Перед штурмом Ханкалы с тремя единицами техники и личным составом я выдвинулся на правый фланг и, как картежник, рокируя зенитную установку, БМД-2 и мой бэтээр, все-таки кое-как выставил их. Еще на ходу я уяснил, что из себя представляет зенитная установка: как она стреляет, каков ее радиус. Выбрал ей место. Закопали БМД-2, поставили бэтээр. Правый фланг, как нам с моим заместителем думалось, мы закрыли, обеспечив охраной возможные опасные направления.

Когда мы выставлялись, мимо нас постоянно, как муравьи, ходили солдаты, нося на себе ящики с патронами 5,45 мм. Это было, как потом выяснилось, отделение пехотных связистов. Они заняли позицию в ложбинке где-то в 30 метрах северо-восточнее от нас. Их позиция представляла из себя глубокую яму, куда они натащили ящики с патронами.

Окопаться мы, разведчики-десантники, не успели, а лишь перекрыли вероятные подходы противника. Вся местность в этом районе была изрыта арыками, по которым духи подходили к нашим позициям, обстреливали их и беспрепятственно уходили. Достать их было невозможно: у нас ни минометов, ничего в таких случаях результативного…

Практически нельзя было сделать засады: ходить по арыкам мы считали смертоубийством. Мы не спали третьи сутки. Употребляли таблетки от сна: такие скорее всего были только у нас.

Ближе к полуночи произошло то, о чем мы даже не смели подумать. Те солдаты-связисты, которые на наших глазах перебрались в ложбину, устроили там круговую оборону, позаряжали все боеприпасы и стали вести беспорядочную стрельбу по кругу — во всех направлениях, в том числе и по нам. Велся плотный огонь.

Пришлось около часа лежать лицом в грязи, есть ее, нюхать всякое дерьмо. Автоматный огонь с 30 метров в упор… Над тобой все сверкает, летит… Бэтээр где в пробоинах, где в осколках…

Стрельба чуть стихла. Я, наконец, разобрался, откуда она ведется. Поставил задачу своему заместителю выдвинуться к связистам и уяснить, в чем там проблема. Он продвинулся только метров на двадцать. Опять стрельба. Снова все залегли.

Наш правый фланг был полностью деморализован. Свою задачу мы выполнять не могли. Встать во весь рост и идти к связистам было безумием. Связаться с ними тоже невозможно. Они не работали ни на одной вызываемой частоте.

Ползком с половиной группы мы выдвинулись к ложбине на расстояние броска гранаты. Стали кричать. Никакие окрики, что мы свои, связистов не останавливали. Казалось, у них никогда не кончатся патроны. И только после угрозы забросания гранатами стрельба стихла. Было не до маскировки.

Зрелище, при подсветке фонариками, было сюрреалистическим. Люди представляли из себя реальное воплощение ужаса. Перекошенные рты. Раскалившиеся стволы автоматов, из которых связисты-мотострелки за это время выпустили не один ящик боеприпасов. Ими командовал сержант.

На вопрос: «В чем дело?!» — он отвечал только одно: «Мы боимся! Мы просто боимся! У нас погиб командир, еще один офицер ранен. Я остался один на восемь человек. Мы боимся». — «А вы знали, что мы, десантники, там?» — «Знали. Но мы боимся. Откуда нам знать: вы это или не вы? Ночь!»

Хотелось их бить прикладами до утра, но в это время из арыков по нам стали работать духи, и нам, десантникам, пришлось занять позиции связистов. Воевали до утра. Без потерь. На этой войне молодыми, необученными мальчишками правили ужас и страх.

Этой ночью шел штурм Ханкалы. Он был успешным. Ханкалу брали навалом, массой. Поэтому потеряли немало людей. Стали проводить зачистки. Опыта в таких мероприятиях оказалось мало. Оставляли в тылу мирных, невинных жителей с лопатами, узлами в руках, которые ночью превращались в автоматы, гранатометы.

Штурм закончился днем. Тридцатого декабря наше подразделение обошло взятую часть Ханкалы, аэродром и уже в составе группировки остановилось перед военным городком, который вплотную примыкал к мосту, соединяющему с окраиной Грозного.

Переночевали. Ночью с 30-го на 31 декабря ставилась задача на штурм Грозного. Нашему подразделению было приказано: выдвигаться в составе колонны, прикрывая ее командование двумя бэтээрами — спереди и сзади. Что конкретно: как будем штурмовать, с каких рубежей, кто нам противостоит в Грозном — мы не знали.

Когда я подошел к одному из старших офицеров группировки и спросил: «Какая у нас задача?» — то он, полковник в летах, отвел глаза и сказал: «Умереть». — «А можете разъяснить, в чем суть этой проблемы — умереть?» — «Понимаешь, старлей, я тебе действительно говорю, что у нас задача — умереть. Потому что мы изображаем основной удар всей группировки российских войск. Мы должны показать противнику, что именно с востока федеральные войска будут брать Грозный».

Я знал: есть еще два направления для ударов — с севера, северо-запада. Восточная колонна, по замыслу командования, должна была войти в Грозный, изобразить удар, охватить максимум территории имеющимися силами и средствами, продвигаться внутри Грозного, а потом выйти из города.

…Прошли мы военный городок, и начались потери. Потому что колонна представляла из себя длинную змею. Никакого боевого прикрытия — обеспечения справа и слева. Изредка над нами проходили вертолеты.

Колонна представляла из себя: впереди около пяти, шести танков, бронетранспортеры, командно-штабные машины, остальная техника. Колонна состояла только из подразделений Министерства обороны — ни внутренних войск, ни МВД. В основном пехота, артиллеристы, танкисты. Мы, десантники-разведчики, в середине колонны. Замыкая ее, шла рота десантников на БМД-2.

При подходе к мосту нас начали расстреливать из крупнокалиберных пулеметов, четко работали боевики-снайперы. Нашему взору предстало: первый танк идет по мосту, а его обстреливают где-то с семи, восьми направлений. В перекрест. Повезло первому танку. Прошел. Так через мост проходила каждая единица: будь то танк или боевая машина пехоты. Живая сила всегда на броне, никто внутри не сидел.

Колонна шла через мост, неся потери. Ведь десять — двенадцать человек на каждой броне, не обойтись без потерь. Колонна потеряла два бэтээра, были взорваны танк и кошеэмка. Мы, разведчики, прошли более-менее успешно: только двоих ранило. Не прошла мост только отдельная рота десантников, что мы узнали только потом.

Связь практически не работала. У меня слышимость была только между моими двумя бэтээрами и «Уралом», да слабый, постоянно прерывающийся контакт с колонной. В связи был сплошной бардак. Никто большей частью не представлял: кто с кем говорит. Одни позывные в эфире, доклады лишь о «двухсотых» и «трехсотых» — сколько убитых и раненых.

Десантная рота, замыкающая колонну, не прошла. Ее отсекли и расстреляли — всех. Как потом рассказывали, чеченцы и наемники добивали раненых десантников выстрелами в голову, а наша колонна об этом даже не знала. Выжили только прапорщик и солдат, которые с неимоверным трудом, с перебитыми ногами выползли за военный городок, откуда колонна начинала движение.

Ползли, тяжело раненные. Доползли. Один потом вроде умер.

Зашли мы в Грозный и сразу попали под сильный огонь — практически со всех мест, со всех высотных зданий, со всех укреплений. Только зашли в город, колонна затормозилась. Где-то мы стояли, спешившись, не продвигались. За этот час у нас подбили пять танков, шесть бэтээров. У чеченцев был закопанный — видна одна башня — танк Т-72, который уничтожил весь авангард колонны. Пошли дальше.

Колонна, постоянно обстреливаемая, ощетинившаяся, как еж, тоже отстреливалась. Солдаты спешивались, бежали — занимали позиции. Опять садились на броню, спешивались, снова бежали. Вести какие-то действия по занятым противником зданиям, как это положено, как мы учились в военных училищах, как это делали наши деды в 1941-1945 годах, не получалось. Колонна змеей шла по городу, оставляя в своем тылу боевиков, уничтожая только то, что уничтожалось.

Спешиваться и вести разведывательные действия было невозможно ввиду беспредельного поведения мотострелков. Практически в каждом подразделении у них где-то отсутствовал командир, был убит или ранен. Подразделениями в основном командовали сержанты, прапорщики, кто остался жив. Солдат-пехотинец, не хочу мотострелков унижать, спрыгивал с бэтээра, нажимал на спусковой крючок и вел автомат до тех пор, пока не кончался рожок, — стреляя вокруг себя. Потом опять вставлял рожок и…

Ужас перед происходящим у мотострелков был настолько силен, что, спешиваясь, наша группа десантников, вместо того чтобы вести разведку, была вынуждена залегать. Мы поднимали головы и опять опускали, потому что соседние, приданные пехотинцы снова и снова молотили по нам. В таком хаосе было просто невозможно идти. Но все же мною ставилась задача выявлять цели и уничтожать их.

Конечно, все было через мат, вопли, через биение прикладами по головам некоторых пехотинцев. Для меня это были не первые боевые действия. А для основной части солдат и некоторых офицеров — первые. Мы, десантники, искали противника, уничтожали цели, но еще должны были успеть спрятаться от своих.

Мне один из наблюдателей докладывает, что в доме напротив две огневые точки. Ставлю задачу на выдвижение. Спешиваемся, выдвигаемся к этому дому грамотно, как учили. Не хочу хвалиться — подготовка у моих людей была очень сильной. Зримо было видно, что мои десантники действительно на голову выше всех остальных. Они перебежками подошли к стене дома. Метров десять оставалось, как послышалось урчание… Я обернулся. Сзади подошел наш танк, направил ствол прямо на стену, вблизи которой мы находились, и выстрелил. Стена стала падать на нас. Дом был пятиэтажный.

Максимально, сколько смогли, мы ушли, но получили ушибы, переломы. У одного из солдат каска расплющилась, как у волка из фильма «Ну, погоди». Еще двое получили сотрясения, контузии. Мы отошли. Танк повернул и поехал дальше. Согласованности никакой.

Опять все сели на броню, продолжили движение. Выявили еще огневые точки чеченцев, остановились, стали вести огонь. Я был на втором бэтээре с группой солдат. Вглубь города мы углубились на три километра.

Мы знали, что наступает новый 1995 год. В сознании это фиксировалось как дата, и только. Есть такой праздник — Новый год, и все…

II.

Офицер-десантник разведподразделений, состоящих только из офицеров и прапорщиков, офицер-спецназовец отряда «Витязь» внутренних войск МВД РФ, спецназовец офицерской группы «грушной» бригады — это офицеры-бойцы. Это люди, которым поставлена задача, и они ее в составе групп выполняют. У них одна философия…

У меня, командира группы солдат, была другая философия. Мне думать о Новом годе, о чем-то постороннем — нет никакой возможности. В боевой обстановке думаешь только о подчиненных тебе солдатах. Вспоминаешь, как полгода назад ты стоял на их присяге. Перед тобой ряд родителей. Тебе дарят цветы, шепчут на ухо: «Берегите сына». «Сохранить солдат» — вот моя философия.

Нет такого, что ты как командир находишься в эпицентре действия и сам ведешь огонь, ни о чем больше не думая. Стреляешь, когда надо помогать, давать целеуказания тем, кто не может попасть. Ну, руки у солдат трясутся. Кто должен постоянно находиться в поле твоего зрения? Все двенадцать человек группы. Если кто-то пропал, нужно все прекращать и искать его. А взять пехотное подразделение — там был хаос.

…У меня уже было трое раненых. Убитых нет. Вышли на какую-то площадь. Кинотеатр. Открытое поле между домами. И на этом пространстве стоят врытые в землю бетонные плиты. Именно сюда, начав нести существенные потери, под плотным огнем боевиков устремилась Восточная группировка. В нашем эфире звучало только одно: «Двухсотый, двухсотый, двухсотый»… Проезжаешь возле бэтээров мотострелков, а на них и внутри одни трупы.

Все убиты.

Мы стали заходить в пространство между врытыми в землю плитами. При отсутствии общего руководства все это напоминало игру ребенка с машинками, когда у несмышленыша все в хаосе… Танк мог врезаться в наш бэтээр, повести стволом и придавить моего связиста. Припечатать солдата, вдавить в броню. У бойца брызнула кровь из ушей. Он весь побелел. Мне пришлось прыгать на танк. Под огнем противника стучать в люк, который не открывался, а когда приподнялся, я сунул в люк автомат. Было желание выстрелить. Определенный барьер уже был перейден.

Из танка вылез измученный боем солдат. Развел руками, дрожащими губами сказал: «Что я сделал… Я все сжег. Связи нет!»

В колонне шли напичканные электроникой танки Т-80. И эта электроника была пожжена неумелыми действиями экипажей. Ни связи, ничего. Работать можно было только на поворот башни и на стрельбу. Танкист убрал башню. Мой солдат еще дышал. Сняли его с брони бэтээра.

Кое-как все распихались. Заняли круговую оборону. Моя группа перекрыла одну треть квадрата, который опоясывался бетонными плитами. Мы использовали ложбины. Заняв оборону, снова стали выявлять цели, уничтожать их. Собирали своих раненых, убитых. Занимались обустройством. И все под огнем чеченцев. Желание было не просто выжить, как скоту, забившись куда-то. Главным было выполнить задачу и выжить.

Личный состав был рассредоточен, всем поставлена задача. Связист, придавленный стволом танка, был положен на доски. Он не мог двигаться. Еле дышал. Кроме уколов промедола, мы больше ничем не могли облегчить его страдания. Наши санитарные машины с экипажами были уничтожены боевиками еще при входе в Грозный.

Медицинской помощи никакой. Только в боковом кармане камуфлированной куртки был пакет с промедолом, бинт в прикладе автомата, перемотанный кровоостанавливающим жгутом, — стандартный набор. И кроме как всадить промедол раненому человеку в ляжку или в руку, мы ничего не могли.

Мой связист выжил. Всю ночь от него, утянутого бронежилетом, не отходил кто-то из солдат. Дежурили, ни на секунду не бросая, чтобы он не то что не умер, а чтобы не упустить этот момент. В любую минуту хоть чем-то помочь. Чем? Совершенно не понимали.

Но десантник-разведчик четко выполнял задачу. Меняясь, лежали рядом с ним и «держали» его, слушая пульс на шее и на руке.

Вдруг перед нами вышло чье-то подразделение мотострелков на восьми бэтээрах и БМП-2. Остановились по фронту метрах в ста пятидесяти от нас. Под плотным огнем чеченских боевиков из техники выскочили солдаты, побежали в нашу сторону. Весь личный состав. И, как горох, посыпались к нам в окопы. Это был молчаливый навал деморализованных людей.

…Подбегает солдат, бросает автомат и ныряет к тебе в окоп, как в воду. Разобрать, кто у этих ошалелых от страха мотострелков командир, было практически невозможно. Поймав первого попавшегося бойца, я с трудом добился, кто старший. Он указал на человека, который, упав к бетонной плите, бросил автомат, закрыл голову в каске руками и сидел, не шелохнувшись. Я подполз, спросил его звание.

Он оказался майором. Он повернулся ко мне. Я весь камуфлированный, уже с бородой. Похож на духа. И он не понял, кто перед ним. Но моя тельняшка, хоть и грязная, вернула его в сознание. На вопрос: «Какого х… вы бросили технику и прибежали сюда?» — он сказал: «Мы ехали. Мы потерялись. Издалека видим, десантники… Мы бросили технику, побежали к вам, потому что ни к кому, кроме десантников, бежать нельзя. Все другие перестреляют!» Я кричу: «А техника? Техника! Пожгут ее! Прямо сейчас».

Человек был совершенно неадекватный. Не мог командовать. Просто забился в угол и трясся. Уговорить его подчиненных вернуться к технике было немыслимо. Я дал команду своим — выбрасывать мотострелков из окопов! Может, это было неправильно. Может, этих людей надо было спасать.

Но техника закрыла мне весь обзор. Уже в следующую минуту она могла быть сожжена противником. И тогда под прикрытием горящих БМП и бэтээров духи пошли бы со мной на сближение — атаковали бы. Пока передо мной было чистое поле, чеченцы не могли подойти. А теперь такая возможность у них появлялась.

Насколько хватало сил, мы выбрасывали мотострелков из окопов. Можно сказать, отбивались от них прикладами, кулаками, перебрасывали их через себя. Они цеплялись в нас мертвой хваткой. Хватались за оружие. Могло начаться противостояние…

Так мотострелки остались лежать в наших окопах. Заняли некие позиции. Я собрал их всех на левом фланге. В течение получаса все восемь единиц бронетехники мотострелков были сожжены чеченцами. Естественно, они подошли из соседних домов, укрепились за этой подбитой техникой.

Практически передо мной.

По фронту, правее сто метров, был чеченский дот — что-то типа кирпичного домика, откуда велся непрерывный огонь из крупнокалиберного пулемета.

Невозможно было поднять голову. Колонна наша входила хаотично. Поэтому даже у себя в хозяйстве сразу найти неиспользованный гранатомет или огнемет было крайне трудно. Такую задачу я поставил.

Нашли. И периодически вели огонь из гранатометов по этому чеченскому доту. Встать на колено либо прицелиться лежа было очень опасно. Ведь огонь по нам велся не только из дота, но и из тех сгоревших бэтээров и БМП. Мы же были лишены возможности вести прицельный огонь.

Пришлось вылезти из укрытий, подползти к маленьким холмикам, чтобы, спасаясь за ними, хоть как-то, лежа или сбоку, выстрелив, уничтожить чеченского пулеметчика, засевшего в доте, а точнее в блиндаже — очень, очень маленьком, попасть в который было сверхзатруднительно. Справа от меня лежал мой заместитель, как и я, старший лейтенант. Помню…

Послышался голос сзади: «Командир, я приполз!» Оборачиваюсь. Лежит боец-пехотинец из тех, которые к нам в окопы, как лягушки, попрыгали. Кричит: «Я готов уничтожить его!» — «Чем?» — говорю. У него был огнемет «Шмель». Лежит и трясущимися губами сообщает: «Только целиться я не могу». Кричу: «Как не можешь?!» В ответ: «Сорвано все. Есть только труба». Прицельные приспособления были сбиты. По внешнему виду огнемет находился в рабочем состоянии. Я отдал команду: «Ползи к моему заместителю. — Тот был в более выгодном положении. — Стреляй лежа!»

К моему удивлению, он пополз. Я находился в метрах пяти — семи. Мотострелок, несмотря на огонь противника, дополз. Я ему достаточно четко все объяснил: «…Стреляешь либо лежа, либо чуть привстав на колено». Он привстал на колено. Я лежал и видел, что он наводит на цель по трубе огнемета, как было оговорено. Но я-то смотрю сбоку и вижу, как он, прицеливаясь, вдруг опускает «Шмель» вниз, прямо перед собой. Я еще успел крикнуть своему заместителю: «Уши закрывай! Откатывайся!» Шел бой.

Он не услышал. Помню, меня первый раз в жизни подняло над землей. Я полетел вправо. Врезался головой в каске в бетонную стену и упал в чье-то дерьмо. В глазах звездочки, красная пелена. Потом окружающий мир принял какие-то очертания. На том месте была воронка. Солдат лежал с окровавленной рукой — безумный, раненый. У моего заместителя из ушей текла кровь. Он был напрочь контужен. До сих пор переживает контузионные боли, воюет во сне. Этим выстрелом офицер был выведен из строя. Теперь он на штабной деятельности.

Подполз мой сержант-разведчик. Спросил у меня разрешения выстрелить из гранатомета, встал на колено, под огнем чеченцев навел гранатомет на цель и, красавчик, попал точно в амбразуру дота. Разнес его, как карточный домик. В это время с чеченских позиций, от сгоревших бэтээров и БМП, на нас шло порядка двадцати, двадцати пяти боевиков в маскировочных белых халатах. Шли, как немцы, в психическую атаку. До нас им оставалось метров пятьдесят. Шли перебежками. Когда был уничтожен дот, они оказались в чистом поле без прикрытия. Огонь мы сосредоточили только на них.

Восемьдесят процентов наступающих чеченцев были уничтожены. Ушли, кто успел. …Яркие, красные вспышки, разорванные халаты, крики, вопли…
Опустилась темнота. На Новый год, когда о нем вспомнили, к нам приползли танкисты, принесли спирт. Разлили. Рассказывают. …По связи на них вышли чеченцы. На их, танкистской, волне сказали: «Ну что, Иван, отметь Новый год десять минут. А потом по новой…» Без десяти минут двенадцать

31 декабря 1994 года до пяти минут первого января 1995 года была передышка. Опрокинули чуть-чуть спирта. После этого начался массированный минометный обстрел. От другого вида оружия можно укрыться. От падающих мин — нет. Оставалось уповать на судьбу.

Обстрел длился часа два. Полностью деморализованные, мы все же удержали свои позиции. Чеченцы не смогли пробиться к нам, даже осыпая минами. Мы вывели всю технику на прямую наводку. И она стреляла в направлениях, без целей. Два часа такого противостояния! Минометы прекратили огонь. Пошли перестрелки. Видимо, произошла перегруппировка чеченских сил и средств. Стали работать наши и чеченские снайперы.

Так до утра.

III.

Из Грозного мы снова уходили колонной. Шли змейкой. Я не знаю, где, какое было командование. Никто не ставил задачи. Мы просто кружили по Грозному. Наносили удары — там, там. А нас обстреливали. Колонна действовала как бы отдельными вспышками. Колонна могла стрелять по какой-то легковой машине, едущей в трехстах метрах от нас. Никто, кстати, не мог попасть в эту машину — люди были настолько переутомлены.

И вот колонна начала сворачиваться, уходить. Пехота выходила комом, хаотично. В этот день мы, десантники, не получили никакой задачи. Но я понимал, что мотострелков никто, кроме нас, не прикроет. Все остальные были просто не в состоянии. Часть моих людей грузилась, другая вела стрельбу в направлениях — прикрывали отход. Мы выходили последние.

Когда покидали город и снова прошли этот проклятый мост, колонна встала. У меня автомат от грязи, набившейся в магазины с патронами, заклинило.

И тут голос: «Возьми мой». Я опустил глаза в раскрытый люк бэтээра — там лежал тяжело раненный прапорщик, мой друг. Он, насколько мог, протянул мне автомат. Я взял, а свой опустил внутрь люка. Начался очередной обстрел наших подразделений с нескольких направлений. Мы сидели, прижавшись к броне, отстреливались как могли…

Истекающий кровью прапорщик снаряжал пустые магазины патронами и подавал их мне. Я отдавал приказы, стрелял. Прапорщик оставался в строю. Он белел от большой потери крови, но все равно снаряжал магазины и все время шептал: «Мы выйдем, все равно выйдем»…

В этот момент так не хотелось умирать. Казалось, еще несколько сот метров, и мы вырвемся из этого огненного котла, но колонна стояла, как длинная, большая мишень, которую на куски кромсали пули и снаряды чеченских орудий.

Мы вышли 1-го января. Был какой-то хаотический сбор отчаявшихся людей. Чтобы всем собраться на месте сбора, такого не было. Ходили, бродили.

Потом все же поставили задачу. Стали собирать раненых. Быстро развернули полевой госпиталь.

На моих глазах из окружения вырвался какой-то бэтээр. Просто вырвался и мчался в сторону нашей колонны. Без опознавательных знаков. Без ничего. Он был расстрелян нашими танкистами в упор. Где-то метров со ста, ста пятидесяти. Наши наших же расстреляли. В клочья. Три танка разнесли бэтээр.

Трупов и раненых было столько, что у врачей развернутого полевого госпиталя на органосохраняющие действия не было ни сил, ни времени!

Мои солдаты — десантники, у кого осколок был в бедре, у кого в заднице, у кого в руке, не хотели в госпиталь. Приводишь их, оставляешь. Через пять минут они снова в подразделении, снова в строю. «Я, — говорит, — не пойду назад. Там режут только так! Вырывают все! Кровь, гной везде. Где без обезболивания, где как…»

Пошли подсчеты. Очень много людей осталось там, в Грозном, многих бросили на поле боя. Своих я всех вывез, еще и часть пехотинцев, которых успел. Остальные? Было брошено немало людей. Восточная колонна выстрадала и это…

Своих раненых я не отдал. Выбор был: либо ждать до вечера вертушку — должна была прийти. Либо колонна уходила с убитыми и частью раненых в грузовых машинах. Прекрасно осознавая, что в тылах у нас остались боевики, я раненых не отдал, а стал ждать вертолет. Хотя тяжелые были…

Так и получилось. Первая колонна с раненными под Аргуном была полностью уничтожена. Расстреляна боевиками. Под вечер прилетели вертушки, погрузили раненых, убитых, сопровождающих. И ушли… Мои легко раненные отказались от эвакуации, остались в подразделении. Наша сводная группа из офицеров и солдат была практически небоеспособна: двое убитых, трое тяжело раненных, остальные контуженные, легко раненные.

Группировка, как могла, окопалась, представляя из себя небольшое соединение людей. Как потом говорили, в Грозном Восточная колонна потеряла около шестидесяти процентов личного состава только убитыми.

Обстреливали уже не сильно, но продолжительно. Мы отошли еще на несколько километров. Третьего января 1995 года по специальной связи мне был отдан приказ о возвращении группы в Толстой Юрт на замену. Там нас ждали другие подразделения нашей части.

IV.

Когда мы вышли в Моздок, нераненные офицеры были назначены сопровождающими к десяти недавно погибшим офицерам и солдатам одной из рот нашей части. Мы полетели в Ростов-на-Дону. Там, в будущем Центре погибших, как раз первую палатку поставили.

Летим. Трупы в фольгу завернуты, на носилках лежат. Потом надо было найти своих. Опознать. Некоторые из убитых уже несколько дней лежали в палатках. Солдаты, назначенные на обработку тел, сидели на водке. Иначе рехнешься. Офицеры порой не выдерживали. Здоровые с виду мужики падали в обморок. Просили: «Сходи! Опознай моего».

Это была не первая моя война. Заходил в палатку, опознавал. Я сопровождал прапорщика нашей части. Достойного человека. От него остались только голова и тело. Руки, ноги были оторваны. Пришлось не отходить от него, чтобы никто ничего не перепутал… Опознал, а бойцы отказались моего прапорщика одевать.

По нашему десантному обычаю погибший должен быть одет, чтобы тельняшка… Ну, все, что полагается: трусы, камуфляж… Берет должен быть сверху на гробу. Солдаты отказывались одевать разорванное тело. Пришлось взять палку и заставить людей. Одевал вместе с ними… То, что осталось… Все равно одели. Положили в гроб. Я еще долго от него не отходил, чтобы не перепутали. Ведь я же вез родным — сына, воина.

А того солдата-связиста, которого стволом танка придавило, — он был представлен к медали «За отвагу», — так и не наградили. Потому что в штабе группировки ему написали, что травма получена не в результате боевых действий. Такие бюрократические, поганые закорючки. Это оборотная сторона войны. Как и проблема списанного на войну имущества. Это и не дошедшие до Чечни миллионы денег, повернувшие или застрявшие в Москве. Оборотная сторона войны на совести тех, кто сидит в пиджаках и галстуках, а не тех, кто воюет.

Обидно за то, что тебя годами учили в военном училище, потом ты с фанатизмом обучал «науке побеждать» личный состав своей роты, верил в непобедимость нашей тактики ведения боевых действий, в методы выживания, привитые нам на специальных занятиях, служил, гордился своим родом войск — и все зря. На этой войне нас попросту сделали мясом. Как в песне поется: «…Не надо мясо делать из нас, а после искать виноватых. Нам важно, чтобы четко звучал приказ и не сомневались солдаты…»

Все мы — от рядового до генерала — выполнили отданные нам приказы. Восточная группировка решала задачу, поправ все правила (написанные кровью) ведения боя в городе. Она изобразила мощный и несуразный удар федеральных сил, стремительно вошла в Грозный, держалась как могла и, растерзанная, разгромленная, также стремительно вышла из города. А где-то совсем рядом в это же время погибала еще одна группировка, поменьше численностью — «Майкопская бригада», заходившая в город с другого направления.

А высший командный состав — выпускники академий? Они знали, как воевать. Знали, что город берется от дома к дому, от куска к куску. Завоевывается каждый пятачок. Так брали Берлин. По Грозному, скорее всего, сверху был жесткий приказ — сосредоточенный только на временном промежутке.

Дескать, это надо взять завтра, другое послезавтра. Не отходить, держаться. Взять. Жесткая постановка задач сверху ставила командных людей в недозволенные для войны рамки. Что такое временной фактор? Данный населенный пункт должен быть взят к пяти часам! А по всей логике боевых действий этот приказ невозможен для исполнения.

За назначенное время можно было только подготовиться, сосредоточить средства, провести разведку, уяснить задачу, оценить обстановку, поставить задачу, отдать боевые приказы, наладить слаженность подразделений, радиосвязь, радиообмен, уяснить динамику развития события, определить пути отхода…

На это при штурме Грозного времени не давалось. Сегодня пока никто не признает это преступлением…

Но человек в больших погонах шел на преступление — против своей совести, против своей морали, губя жизни солдат и офицеров. Безумство. Что же это за командование было? Что за руководство операцией?

А если говорить о пехоте… Еще в Моздоке ко мне подошел солдат, и, видя три лейтенантских звезды на погонах, спросил, как к автомату подсоединить магазин? Из этого случая можно сделать серьезные выводы. И вообще больше ничего не говорить. Солдат подходит не к своему командиру, а видя десантника-офицера, спрашивает, как подсоединить: так или с другой стороны?

На момент начала боевых действий в Чечне армия уже деградировала. У солдат не было не только теоретических, практических навыков. Большинство не имело навыков механических действий, когда солдат собирает, разбирает автомат с закрытыми глазами, умеет выполнять элементарные упражнения. Например, изготовка для стрельбы лежа…

Он даже думать не должен — как? Все должно исполняться механически. А у него… хаотичные, необдуманные действия, что я видел и пережил при новогоднем штурме Грозного. Страшные, какие-то полусумасшедшие движения мотострелков, а в руках оружие, извергающее свинец, которым убиваются свои же солдаты…

Касательно наших десантников, то сегодня мы собираемся на день ВДВ, 2 августа. Подходят солдаты, благодарят. «За что?» — спрашиваю. «Спасибо за то, что в два часа ночи мы ползали по асфальту, за то, что на учениях не шли по дорогам, как другие, а ползли через ручьи, падали в грязь, бежали по несколько десятков километров. За это спасибо. Тогда, до войны, мы вас ненавидели. Люто ненавидели. Сжимали кулаки в строю. Готовы были… Радовались бы — случись с вами что-то недоброе. А когда вышли из Грозного и практически все остались живы, сказали «спасибо».

Я помнил их окровавленные, повзрослевшие за несколько дней боев лица. Да, поседевшие, злые, контуженные, раненые, но живые тогда, в 1995-м, разведчики-десантники говорили мне: «Спасибо». А я был счастлив, что они живы.  Звонят теперь…»

Тяжесть воспоминаний не опустила офицера-десантника на житейское дно. Пройдя первую чеченскую кампанию, сделав из нее личные выводы, он снова воюет с духами, уничтожает наемников в горах. Делает то, что хорошо умеет. За его голову ичкерийские боевики обещают огромные деньги, но материнские молитвы хранят этого русского воина, по-прежнему верящего в справедливость и …в боевую учебу, без которой армия — не армия, а собрание обреченных на смерть людей.

Один из многих тысяч офицеров, благодаря которым Россия не сгинула, он неприметен в толпе, в московской подземке. И в этом его преимущество. Ничего не требуя от Отечества, исповедуя мысль: «Кто на что подписался», этот офицер — за ответственность, за умение государства спросить с тех, кто уполномочен на стратегические решения. Ни у государства, ни у друзей, ни у суженой он не попросит любви. Но — потребует ее для тех, кто погиб за Россию.

Виталий Носков. 2000 г.

Рекомендую к прочтению продолжение «Вторая чеченская война. Виталий Носков. Штурм Грозного 2«

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

26 ноября 1994 года антидудаевские силы начали штурм Грозного. Окружившие Грозный накануне вооруженные формирования рано утром начали атаку с северной и северо-восточной окраин города.

Затем в 09.00 утра шесть танков Т-72 сил оппозиции предприняли штурм президентского дворца. В здании находилась только охрана президентского дворца, а на крышах близлежащих домов разместились снайперы дудаевских войск.

В остальных частях города продолжались бои с применением бронетехники. По данным ИТАР-ТАСС, к 18.00 оппозиция взяла под контроль все важнейшие объекты Грозного, в том числе здания МВД, департамента государственной безопасности и телевидения.

В штурме приняли участие около 1200 человек, в том числе завербованные Федеральной службой контрразведки российские военнослужащие, около 40 танков, переданных оппозиции Северокавказским военным округом Т-72, и 10 БТР.

К вечеру 26 ноября танковые силы оппозиции были расстреляны из гранатометов.

Силам оппозиции удалось вывести из города 18 танков из 40. Не менее шести российских военнослужащих погибли. Десятки попали в плен. Выяснилось, что все они – российские военнослужащие.

Подробнее об этой попытке штурма Грозного читайте в статье «26 ноября 1994 года. Первый штурм Грозного«.

Другие материалы на сайте «Чеченская война» по этому событию:

Юбилей незаконченного штурма

Ноябрьский штурм Грозного 1994 года

Первая чеченская война. Забытый ноябрьский штурм Грозного 1994 г.

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

Прошло почти двадцать пять лет со страшной январской бойни в Грозном. Однако долго еще не затягивались зияющие раны, нанесенные России этой странной, абсурдной войной. Долго оставшимся в живых не переставали сниться изуродованные трупы на пылающих улицах. Это рассказ спецназовца – непосредственного участника тех кровавых событий.

Чеченская война началась для нас задолго до 12 декабря 1994 года. Группы армейского спецназа работали там еще с осени. Собирали разведданные, создавали агентурную сеть, и делали много еще чего. Во всяком случае, все маршруты предстоящего вторжения были изучены нами досконально. Мы знали буквально каждый бугорок, каждый кустик. Знали поименно всех полевых командиров, зоны ответственности их групп, вооружение, численность.

Понятно, что работать на территории, которую контролировали дудаевцы, было крайне непросто. Хотя бы потому, что наши ребята – преимущественно славяне, их в Чечне было за версту видно. На оппозицию, как тогда называли противников Дудаева, положиться было нельзя. Все, что становилось им известно, тотчас узнавали и «духи».

Забегая вперед, скажу, что было невыносимо обидно, когда вся информация, собранная нами потом и кровью, оказалась совершенно невостребованной. А ведь она могла бы сохранить тысячи солдатских жизней, бесцельно загубленных.

Ну, а в конце ноября мы получили приказ: готовить подразделение к переброске на Кавказ. Со всем барахлом, с техникой, с ротами обеспечения. Понятное дело, при сборах – полный кавардак, суета и сумятица. Родители солдат (а у нас было много срочников) каким-то шестым чувством узнали про отправку.

У КПП настоящее столпотворение: «Куда наших ребят везете?» Наряд был проинструктирован отвечать: «Едем на прыжки». Конечно, родители не верили – попробуй, обмани мать. Но надо сказать, что ни один из наших бойцов не воспользовался ситуацией, чтобы остаться.

Перебросили нас в Моздок. Чистое поле. Декабрьская грязь, взбитая, как миксером, сотнями гусениц. Смог от тысяч движков. Все новые и новые самолеты садятся – выгружают технику и людей. Полная неразбериха и неустроенность. Ладно, на то мы и солдаты. Не понравилось другое – слишком уж велик был хаос. Бросалась в глаза неподготовленность, неукомплектованность целого ряда частей, отсутствие управления.

Я с удивлением наблюдал, например, как выгружались вэвэшники с резиновыми палками и щитами. С кем они собирались воевать таким «оружием»? Но мы ведь отправляли наверх исчерпывающую информацию о противнике. Да и не одни мы работали, ФСК также давало свою информацию наверх. Причем наши данные, как правило, подтверждали друг друга.

Началась работа. Работали в интересах «северной» и «западной» групп. В начале боевых действий одна из групп спецназа обнаружила чеченские «Грады», причем установки РСЗО находились в боевой готовности и были направлены в сторону движения наших войск. Сообщили командованию. Наверху усомнились и выслали еще группу, на вертолетах – «доразведать».

Первое сообщение подтвердилось. Запросили «добро» на ликвидацию «Градов». Командование отвечает: «Подождите, вопрос решается». Прилетевшие вертолеты покружили и, не получив команды на открытие огня, развернулись и ушли. Потом в одном из них насчитали двенадцать пробоин. Ну, а «духи» дали залп по колонне наших десантников. Были большие потери, в том числе погибли офицеры штаба ВДВ. Только после этого дали приказ уничтожить «Грады». Однако чеченцы не стали дожидаться, когда их размажут. Отстрелялись и тут же ушли…

«Подождите, вопрос решается» – это приходилось слышать в Чечне постоянно. Только мы потом ждать-то перестали. Чего пацанов даром гробить. Действовали все чаще и чаще на свой страх и риск.

Новогодний штурм, если его, конечно, можно назвать штурмом, оказался для нас полной неожиданностью, как, впрочем, и для всех. Есть основания предполагать, что приказ о штурме был дан сверху вопреки очевидной неготовности группировки. Мне также доподлинно известно, что не последние люди в руководстве государством вмешивались в проведение войсковых операций, отдавая распоряжения напрямую, минуя силовых министров.

Наше подразделение было разбито на два отряда. Тот, в котором был я, должен был присоединиться к северной, «рохлинской» группе. Третьего января мы были на базе корпуса в Толстом-Юрте.

Что в действительности происходило в городе, мало кому было известно, слухи ходили самые противоречивые. Наконец сообщили, что штаб корпуса расположился на консервном заводе, и нам надлежит туда выдвигаться. В качестве проводника нам выделили офицера корпусного штаба.

В город мы входили уже во второй половине дня. В Толстом-Юрте нас уверяли, что маршрут нашего движения абсолютно безопасен и контролируется нашими, можно двигаться походной колонной. Вошли мы, действительно, довольно спокойно. Однако, как оказалось, эта часть города не контролировалась никем. Что не контролировалась нашими – это уж точно.

Итак, входим. Улицы абсолютно вымершие. Особых разрушений нет, но стекла большей частью побиты. Над городом черные столбы копоти и огня – горят нефтяные скважины. На осколках оконных стекол, уцелевших в рамах, отсветы пожаров. Зрелище зловещее. Такое чувство, что из этих разбитых окон за нами следит сам город.

Время от времени на дороге попадаются трупы, пока только чеченские. Натыкаемся на несколько изуродованных, догорающих легковушек. Проводник впервые за время движения начинает выказывать некоторую неуверенность. Пытаемся выйти на связь с нашими войсками, уже находящимися в городе. Ничего не получается – на всех заранее условленных частотах молчание. Проводник вроде определился, и мы двинулись дальше.

В городе непрерывные звуки стрельбы, они то приближаются, то вновь удаляются. Время от времени начинает работать наша тяжелая артиллерия. Снаряды пролетают над нами и рвутся где-то впереди. На одном из перекрестков мы наткнулись на сгоревшую БМП и свежие лужи крови около нее. Еще через квартал проводник заявил, что окончательно заблудился, и предложил вернуться на исходную позицию.

Пока колонна разворачивалась, по одному из наших БТР откуда-то с верхних этажей выстрелили из гранатомета. Мы ответили шквалом огня. Бойцы осмотрели окрестные здания, никого не нашли. Выяснилось, что БТР поврежден, а двое наших ребят тяжело ранены.

Новые попытки выйти на связь опять были безрезультатны. Приняли решение вернуться в Толстой-Юрт, переночевать, найти более толкового проводника и с рассветом вновь двинуться в город.

Нового проводника мы не нашли, даже первый куда-то исчез. Утром двинулись в город по прежнему маршруту. По дороге нас обогнали пять БМП, которые шли очень уверенно. Приглашали нас с собой: «Только вперед, давайте, «спецы», жмите за нами!» Ну нет, ребята, уж слишком вы шустрые. Куда нам за вами? И точно, под вечер мы наткнулись на них. Стоят все пять, рядком, прокопченные. У каждой в борту по дыре, горелым мясом воняют…

Через некоторое время нашу колонну нагнали машины с медикаментами. Они шли тоже на консервный и дорогу знали. Пошли вместе, только ломиться наобум не стали. Бойцы спешились, шли по тротуарам, поглядывая на соседние окна. Уже на подходе к заводу пришлось вступить в короткий бой с не успевшими отойти из этого района боевиками. Дошли, правда, без потерь.

На консервном заводе мы узнали, какова же ситуация в городе. На Новый год наши части вошли в Грозный и смогли занять ряд объектов. На некоторых удалось закрепиться, с других наши солдаты были выбиты и уничтожены. Уже доходили сведения о судьбе несчастной Майкопской 131-й бригады. Город напоминал слоеный пирог – слой наш, слой их. Причем слои можно было определить достаточно условно, так как они находились в непрестанном движении.

Позднее стало очевидно, что так же, как у нас не было плана штурма, так и у чеченцев не было единого плана обороны, хотя определенная работа со стороны боевиков была проведена. Как профессиональному военному мне бросились в глаза характерные черты, по которым можно было судить о подготовке дудаевцев к предстоящему штурму Грозного федеральными войсками: оборудованные огневые позиции, заранее установленные фугасы.

Помимо этого, чувствовалась тактическая и огневая подготовленность боевиков: пристрелянные участки улиц, «привязанные» минометы. Да и вообще в целом они чувствовали себя значительно увереннее, чем наши войска. У них была лучше связь, они отработанно и слаженно действовали, а моральный их перевес был очевиден.

По сравнению с другими группировками, штурмовавшими Грозный с восточного и западного направлений, у нас, на «севере», ситуация была наиболее благоприятная. Лев Рохлин провел разведку Петропавловского шоссе, по которому он должен был входить в город. Оказалось, что на этом направлении его уже ждут засады боевиков. Идти по этому шоссе было равносильно самоубийству.

Тогда Рохлин сымитировал движение по шоссе силами одного батальона, основные же силы корпуса провел «огородами». Благодаря этому он застал врасплох и уничтожил значительно превосходящую по численности «духовскую» группировку. Очень показательно, что на Рохлина пытались давить сверху с требованием, чтобы тот вернулся на Петропавловское шоссе. При этом доходило даже до угроз «снять погоны» с генерала. Однако, так или иначе, Рохлин практически без потерь через аэропорт «Северный» вошел в город и закрепился на консервном заводе.

Одновременно с этим его авангард продолжил движение и пробился к больничному городку, расположенному в непосредственной близости от президентского дворца. На этом этапе продвижение корпуса было приостановлено, поскольку и консервный завод, и больничный городок оказались фактически блокированы боевиками. Кроме того, дудаевцы теперь полностью контролировали коммуникации, связывающие корпус с Толстым-Юртом.

Наше подразделение входило в город аккуратно, как учили. Большая же часть боевых машин федеральных войск, двигавшихся по Петропавловке и по улице Лермонтова, была уничтожена гранатометным огнем из окон домов. Закрепившиеся в городе части тоже несли очень серьезные потери от огня снайперов и минометных обстрелов. Тем не менее командование никак не могло прийти в себя, реально взвесить обстановку и начать действовать трезво.

Сверху была только одна команда: «Вперед, на президентский дворец!» Как будто на этом дворце свет клином сошелся, и он – какой-то необыкновенно важный стратегический объект. Уже целый разведбат, выполняя таким образом приказ, положили. Такую же судьбу, похоже, уготовили и нам. Однако наши отцы-командиры уперлись: «Не пойдем штурмовать этот дворец. Наши люди – не пушечное мясо, а спецы высокого класса, и уложить их в нелепых атаках мы не позволим!» Благодаря им и отстояли нас от «героической» кончины.

Тогда нам поставили другую задачу: совместно с СОБРом освободить от дудаевцев Петропавловское шоссе. Для работы мы выбрали ночное время, темнота – друг спецназовца. Технически это выглядело примерно так: сутки наблюдали за кварталом, который предстояло защищать, отслеживая каждую мельчайшую деталь. Ночью начали действовать. Первыми выдвинулись саперы: снимали, если есть, чеченские растяжки и устанавливали свои, перекрывая возможные пути отступления дудаевцев и подхода подкреплений.

Потом группа незаметно просочилась в здание (обычно для этого использовалось какое-нибудь нештатное отверстие, вроде пролома в стене). На некоторое время затихли, пытаясь определить по звукам наличие в доме чеченцев и их местонахождение. Переждав, потихонечку начали двигаться вперед. По пути уничтожали «духов», используя бесшумное и холодное оружие. К слову сказать, прекрасно показали себя бесшумная винтовка «Винторез», автомат «Вал» и пистолет ППС – весь бесшумный комплекс спецназа.

«Духи», как правило, не понимали, что происходит, – падали люди, пропадала связь. Чаще всего бесшумным оружием дело и ограничивалось. Ну, а если что, в ход шли по полной программе гранаты. Таким образом за две ночи мы очистили Петропавловку, потом и улицу Лермонтова.

Блокада была прорвана, корпус получил возможность отправить в тыл раненых, подвезти боеприпасы, продовольствие, подкрепление. Кроме того, прорыв блокады имел серьезный психологический эффект. До наших действий чеченцы по ночам чувствовали себя, как хозяева: передвигались в любых направлениях, где и как хотели. Теперь же, с начала действия наших групп спецназа, после наступления темноты боевики чувствовали себя неуютно: по ночам приходил противник – невидимый, бесшумный и безжалостный.

Нас начали узнавать по стилю работы и, как нам стало известно позже, прозвали почему-то «президентским полком». Одно упоминание о нас повергало дудаевцев в панику. Так было, например, когда мы вместе с морской пехотой чистили кварталы перед Совмином. Еще днем мы приметили один подвал, где засели чеченцы.

Мы не стали врываться в подвал с ковбойской стрельбой: расставили заряды пластида, рванули и засыпали их. Оставшиеся в живых подняли такой вой в радиоэфире: «Погибаем! «Президентский полк» здесь!» Однако это сообщение не облегчило их участь – дудаевцы рванули прочь из всех остальных прилегающих домов так, что их и выбивать оттуда не пришлось.

Наше появление оказало психологическое воздействие и на остальные подразделения федеральных войск. Там, где действовали мы, у наших солдат появлялась уверенность в том, что противника можно бить. Уничтожать противника не так уж и трудно, главное – подойти творчески.

Рождество оказалось переломным моментом освобождения Грозного. Христос родился, и мы уже начали чеченцев выдавливать из города. После улицы Лермонтова мы штурмовали многоэтажку Института нефти и газа, находившуюся вблизи комплекса больничного городка. Оттуда и из других близлежащих домов чеченские снайперы изрядно тревожили «рохлинских» пехотинцев. В иные дни потери федеральных войск от огня снайперов достигали 30 человек.

Еще в Моздоке мы проигрывали сценарии различных ситуаций, и у нас была неплохая «заготовка» – противоснайперская группа. То есть своих штатных снайперов мы свели в одну группу, чтобы массированным их применением на небольшом участке подавлять снайперов противника.

Как ни странно, но снайперская война оказалась для многих наших командиров полной неожиданностью, к которой они не были готовы. Причем главную проблему создавали даже не столько сами снайперы, сколько неудачные попытки борьбы с ними. Вроде такой, например, когда один командир отправил пехотную роту «поймать вон того снайпера». В итоге шесть бойцов этой роты подорвались на растяжках, установленных боевиками в развалинах.

Или когда вызывали огонь «Градов» и «Ураганов», чтобы «накрыть этого гада». Да и вообще само количество «духовских» снайперов, думаю, было преувеличено. В ситуации, подобной грозненской, прицельный выстрел с хорошей позиции почти всегда результативен. А бывает и так: днем духи наведут автомат на наши позиции и в таком положении его зафиксируют. Ночью произведут несколько выстрелов. У наших сразу мысль: «чечен – с ночным прицелом». Психологический эффект достигнут: всю ночь противник будет в напряжении.

Но это – к слову. Опыт всех предшествующих войн показывает, что со снайпером бороться лучше всего может другой снайпер. Однажды у многоэтажки группа наших снайперов работала двое суток, после чего противник притих, многоэтажку мы быстро отбили.

Восьмого числа наши понесли большие потери – несколько человек накрыли минометным огнем. И, по всей вероятности, накрыли свои же. Накануне, седьмого числа, мы сидели в подвале – отмечали Рождество. Смеялись. Шутили. Пили местный коньяк. Вдруг у меня возникло очень неприятное озарение: я смотрел на своих однополчан, и несколько человек как будто вываливались из общего настроя. Какие-то подавленные, что ли.

Внезапно подумал: «Эти погибнут очень скоро, может быть, завтра». Мысль эту я тут же от себя прогнал: «Совсем ты спятил, брат, в этой Чечне». Однако мои худшие предположения позже подтвердились. Один из наших снимал тогда всю компанию на видео. Спустя некоторое время, уже дома, мы смотрели, и точно – они как-то от всех отличались. Может, предчувствовали. Я рассказал ребятам о своей тогдашней догадке, и удивительно, несколько человек вспоминали почти то же самое.

На следующий день я сам едва остался жив. Мы выдвигались на новый рубеж. Двигались небольшими группками – человека по три. Перебежим через открытое пространство, соберемся в какой-нибудь подворотне или в глухом дворе, и снова вперед. Следом за мной шел радист. Слышу, вскрикнул.

Вернулся к нему, он сидит среди битого кирпича и охает – ногу вывихнул. Пока снимал с него ботинок, вправлял вывих – впереди взрыв. Прошли вперед – воронка. Как оказалось, ребята были увешаны взрывчаткой и «Шмелями», и все это сдетонировало от разрыва мины. Если бы радист не споткнулся, то мы с ним оказались бы вместе с ребятами, в этой воронке…

В Чечне наш полк потерял семнадцать человек – для спецназа потери огромные. Вдвойне становится обидно, что в основном погибли от огня своих же.

Каждый раз при планировании операции перед нами стояла дилемма: предупреждать находящиеся в этом районе войска о том, что мы будем работать, или не предупреждать. Предупредишь – обязательно информация будет у чеченцев, и они или покинут позицию, или подготовятся к встрече. Не предупредишь – обязательно свои же обстреляют.

Иной раз свои обстреливали даже после предупреждения, как это случилось на улице Лермонтова. Мы оповестили всех, что будем работать. Посоветовали к нам не соваться ни при каких обстоятельствах. В одном доме тихо сработать не удалось, пошли в ход гранаты. Тут откуда ни возьмись танк – взрывом его снаряда разнесло полдома. Один наш боец погиб, один был ранен, еще один контужен.

Но, честно говоря, ожидать чего-то другого было трудно. Подготовка операций была – хуже некуда: никуда не годились взаимодействие, связь, подготовка бойцов, да и командиров тоже. Как будто и не было раньше Афгана и других «горячих точек». Или взять оснащение. Часто приходилось видеть «элитные» части МВД, имеющие такое оружие, которое им было просто ни к чему, в то время как нам никто ничего подобного не давал. «Духи» были вооружены и экипированы ничуть не хуже, чем мы, а иногда даже лучше. В этой связи я не могу не вспомнить один эпизод.

Во время уличных боев в городе, недалеко от подвала, где мы разместились, я наткнулся на довольно подозрительного типа. Он буквально свалился на меня с забора. Мы отскочили друг от друга и подняли автоматы. Незнакомец был одет в армейский камуфляж, бушлат, черную «менатеповскую» шапочку (банк «Менатеп» отправил нам гуманитарную помощь – новогодние подарки, в том числе и эти шапочки), армейский бронежилет с карманами для магазинов. И лицо славянское. Я был без знаков различия, в маске. Немая сцена.

А потом дурацкий диалог, типа: «Ты за кого?» – «А ты?» – «Я за наших». – «И я за наших». – «За каких наших?» – «За своих…» И пятится, пятится, а меня держит на мушке. А потом развернулся и быстро так пошел, почти побежал. Я как-то автоматически на спусковой крючок нажал. Он споткнулся – носом в снег. «Ну, – думаю, – натворил ты, батенька, делов-то. Не дай Бог, своего грохнул, вовек себе не простишь». Перевернул его, действительно – лицо русское, на вид лет двадцать с небольшим. Вытаскиваю из кармана бумаги. Смотрю – паспорт, прописка сибирская. Дальше еще какие-то «ксивы»…

Ага, вот: «Департамент государственной безопасности Республики Ичкерии». Все ясно – не подвела интуиция старого спецназовца. Потом, когда личность установили, выяснилось – офицер российской армии. Взял отпуск по семейным обстоятельствам. И поехал к «чехам». Ичкерию защищать да жене на шубу заработать. Заработал – себе на бушлат деревянный. В своей части, говорят, на хорошем счету был.

Была у меня еще одна памятная встреча с подобным типом. Прибегает в подвал боец и кричит: «Товарищ майор, мы там трех «чехов» взяли, со стволами, с ними какой-то гражданский, вроде русский». – «Не знаешь, что ли, что с ними делать?» – отвечаю. А надо сказать, что к этому моменту мы в «фильтрах» уже разочаровались. Брали «духа» и сдавали милиционерам «на фильтр». А через четыре часа брали его снова, с развороченной физиономией.

В лагере его сначала увечили, а потом за некоторое вознаграждение отпускали. Легко можно представить, какое единственное желание возникло после этого у чеченского паренька. И мы просто были вынуждены, хотя бы из соображений собственной безопасности, процедуру упростить. С оружием попался – как говорится, «не обессудь». Без оружия – гуляй до следующего раза.

Так вот. Боец мнется: «С «чехами» мы вопрос решили. А этот кричит, что он какая-то «шишка», чуть ли не заместитель Президента. Действительно, у него удостоверение от Госдумы. Фамилия то ли Коблов, то ли Копелев. Без вас решили не разбираться. А то вдруг дров наломаем». – «Ну, ладно, – говорю, – давайте сюда этого заместителя. Поглядим, что за птица».

А за день до этого мы «духа» подстрелили. И когда карманы обыскивали, нашли «Разрешение на ношение оружия», подписанное ни больше ни меньше как помощником Президента России.

Слышу на лестнице: «Иди, иди, а то как двину прикладом». В ответ бормотание невнятное. Потом глухой удар – и в подвал вкатился какой-то тип. Уже в возрасте. В засаленном берете, в очках, в пальто с каракулевым воротником – непонятно, что у него общего с боевиками. А физиономия очень неприятная: напуганная и наглая одновременно – редкое сочетание. Он – ко мне: «Вы здесь старший? Немедленно доложите э-э-э, на каком м-м-м основании вы задержали э-э-э помощника Президента и депутата Госдумы. Э-э-э, ваши солдаты м-м-м ударили меня. Э-э-э вы ответите своей карьерой. Я посажу вас. Вы меня э-э-э с Ельциным соедините немедленно». И так далее в том же стиле.

Мне надоело мычание это слушать, я и говорю бойцам: «Как вам не стыдно! Это чучело уже пять минут хамит вашему командиру, а вы стоите и рты разинули. Давайте, отведите его подальше, чтобы не воняло потом, если задержаться здесь придется». Смотрю, у него лицо побелело, нижняя челюсть отвалилась и задрожала. На колени – бух! И в подвале крайне неприятно запахло. «Господин офицер, господин офицер, э-э-э, вы ведь не допустите этого!» И так жалостливо-жалостливо замычал. Я-то, конечно, кончать его не собирался, уже было известно, что он действительно депутат, но его наглость меня возмутила, я решил немного спесь с него сбить.

«Ладно, – говорю, – если грубить не будешь». И повел в штаб корпуса. Он, как только увидел, что опасность миновала, вновь обнаглел: «Снимите маску, я хочу запомнить ваше лицо. Я хочу вас проучить». – «Пока обойдешься, «духи» тоже очень хотят мое лицо запомнить». Уже потом я многое узнал о деятельности этого депутата.

О том, как первого января он ходил к окруженным солдатам, уговаривал их сдаться, уверяя, что это приказ Президента России. И о том, что тех солдат, которые ему поверили, потом зверски замучили. И о многих других художествах. Иногда даже жалею, что отпустил его. Хотя, думаю, что именно про таких иуд Господь говорил: «Мне отмщение и Аз воздам».

И еще одно страшное разочарование. В южном направлении был оставлен «гуманитарный коридор», якобы для выхода из Грозного мирного населения.

Но вся штука заключалась в том, что из Грозного все, кто мог уйти, уже давным-давно ушли. А дудаевцы по этому коридору сновали во всех направлениях. Отводили из города силы, вывозили раненых, обратно подвозили боеприпасы, подкрепление. Об этом мы, разумеется, информировали командование. Результат – нулевой. И даже когда наши наблюдатели давали конкретные целеуказания, это ни к чему не приводило.

Впрочем, если вспомнить обо всех таких «странностях», с которыми я столкнулся, я смог бы, наверное, прочитать в академии спецкурс о том, как воевать в условиях гарантированной утечки информации, саботажа со стороны высшего командования и полной неподготовленности солдат и младших офицеров.

Сначала я все-таки надеялся, что там, наверху, вспомнят о стране, наведут порядок. Кстати, так же на первых порах думали и грозненцы. Причем не только русские, но и некоторые чеченцы. И солдат наших раненых прятали, и еду несли, и теплые вещи. Сообщали о готовящихся пакостях «духовских». И плакали, и обнимали нас, как во время той войны: «Мы вас, родимые, с 91-го ждем!» Но все пошло наперекосяк.

Есть вещи, которые невозможно забыть и простить. Я своими глазами видел «КамАЗы», полностью загруженные мальчишескими трупами. Я видел МЧСовские рвы под Грозным, куда свозили и сваливали трупы мирных жителей. Детей, стариков, женщин, чеченцев, русских – всех вместе. Может, и были среди них боевики, но думаю, что единицы. Боевики трупы своих не бросали, даже старались выменять.

За что погибли все эти люди? И кто ответит за это? Сколько я ни думал об этом, не видел логики. То есть отдельные эпизоды понятны, некоторые мотивы – тоже. А в целом – абсурд и иррациональность полнейшие. Возможно, кто-то начнет утверждать и доказывать, что я не прав. И приведут множество сокрушительных аргументов. Но едва ли это освобождает от ответственности за происходившее в Чечне: «Не спрашивай, по ком звонит колокол, ибо он звонил по тебе»…

Солдат удачи №5 за 1999 г.

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

Меня бессмертьем Родина посмертно наградила
Отверстия для ордена, мне пуля просверлила
Жизнь принимал в открытую, не показал ей спину
Шинель свою пробитою, велел примерить сыну
Есть давняя народная примета, мне известна
Не быть двум попаданиям, в одно и тоже место

Грозный 1995

Немного о себе:  Я Шачнев Денис Михайлович 10.06.1975 г/р. Образование среднетехническое, заочно окончил в 2001 году Томский техникум железнодорожного транспорта, по специальности организация и управление на железнодорожном транспорте. Работаю в Кузбасском отряде Ведомственной охраны ФГП ЖДТ России на ЗСЖД, в секторе организации и охраны грузов, старшим инструктором.

Женат, воспитываю двоих детей дочь Ольга Денисовна 12 лет, и сын Дмитрий Денисович 4 года. Заочно обучаюсь в ВУЗе на 4 курсе, факультет экономика и управления предприятия.

Родители Шачневы Михаил Васильевич и Галина Витальевна пенсионеры.

В мае 1993 года я окончил ПТУ-76 по специальности шофер, тракторист, машинист, устроился водителем в 5 а/к «Южной автобазы». Но в ноябре 1993 я был призван в Российскою Армию, для прохождении срочной службы, и по распределению я был зачислен в команду на подводную лодку, которая направлялась г. Мурманск.

Тем призывникам кто рядом жил с областным военкоматом, т.е. «Холодильником», разрешалось нелегально на ночь отъезжать домой, а на утро обязательно возвратится к построению. Призывники кемеровчане, топкинцы, каждый вечер уезжали на ночь домой.

Когда я приехал домой и сказал своим родителям, что завтра меня отправляют в Мурманск служить на подводную лодку, моя мама очень сильно напугалась, и стала переживать, она говорила : » сынок, это сильно опасно, подводная лодка «, а позже сказала, что завтра просто не отпустит меня в армию.

На следующий день, когда я проснулся то было уже 10 часов утра, а это значит что я опоздал в Обл. военкомат, на утреннее построение, я стал плакать как ребенок и говорить почему меня не разбудили рано утром, моя мама стала меня успокаивать — ничего Денис, я сейчас позвонила знакомой она нам поможет, тебя на время положат в больницу, а потом закончится осенний призыв.

В обед меня по великому блату уже положили в больницу с вымышленным диагнозом, и при обходе лечащий врач выдавал мне какие-то таблетки, я от этого был в восторге, все выглядело по настоящему. Мама, оставив меня в больнице, довольная тем, что у нее все получилась, пошла домой, а мне сказала, что вечером придет и принесет мне тапочки и все необходимое для нахождения в больнице.

Я лежал на больничной кровати, и мне было очень не по себе, ведь я так стремился к службе в армии, это был весь смысл моей прожитой жизни, а здесь получается все на оборот.

На гражданке в тот период очень модно было среди молодежи жить по воровским понятием, слегка покалываться наркотическими веществами (ханка, химка, гоняли по венам салутан, теофидрин, и многие другие медицинские препараты, в состав которых входил кайф, я уже не говорю про знаменитую Анашу), промышлять воровством.

В моей компании, с кем я дружил, все это присутствовало, и поэтому я все ставил на службу в армии, чтобы со всем с этим покончить, я как будто знал, что служба в армии меня изменит кардинально в другую сторону, в лучшую сторону.

Потом я еще подумал — ну ладно, получилось у меня с помощью моих родителей отмазаться от осеннего призыва, потом придет весенний призыв, а там что, опять в больницу? Да и вообще до весеннего призыва надо было дожить, а в моей компании это было не просто, можно было спокойно загреметь и за решетку, и я решил сам для себя, что я сегодня вечером сбегу из больницы домой, а завтра с утра поеду в Кемеровский призывной пункт.

Вечером ко мне пришла мама, меня медсестра вызвала из моей палаты, я вышел и у медсестры попросил свой полушубок вместе с шапкой, который был закрыт в специальной комнате для одежды. Она не хотела мне отдавать мои вещи, сказала, что не положено.

Тогда я обманул ее и сказал ей, что ко мне пришла моя мама, и я хочу ей отдать свои вещи. Медсестра мне поверила, я забрал веще и с ними спустился на первый этаж больницы, где меня ждала моя мама. Я обратил внимания, что у нее были две большие сумки, и в них были продукты, приготовленные для меня. Я быстро накинул на себя полушубок, обул бурки, и пошел на улицу.

Мама спросила меня: «Денис, ты что, куда пошел?» Я ответил — в армию. Всю дорогу домой мы ругались с Мамой, она говорила, какой я плохой, что люди нам помогли, а ты это не понимаешь, я шел молча и пытался ничего не слышать.

Когда пришёл домой отец, он удивился этому, но поддержал мое решения, всю ночь я лежал и боялся одного — не проспать завтрашнее утро. Когда я проснулся, было как раз около 6:00 утра, я собрался и поехал на призывной пункт.

Когда я приехал , то «мореманов» моих там уже не было, я стал спрашивать у начальников, куда меня теперь должны будут определить, в какую команду. Все мое армейское положение на тот момент оставалось непонятным для меня.

Настал вечер и я не поехал на ночь домой, а остался ночевать на призывном пункте. Утром было построение, и на этом построении зачитали списки призывников, которые должны будут сегодня отправляется, и я услышал себя, в этом списке, это была команда танкистов, которые должны будут служить в 27 Миротворческой дивизии.

Около одиннадцати часов утра получив провизионный запас, мы на электричке выдвинулись из г. Кемерово до г. Топки для ожидания там пассажирского поезда, сообщением Новокузнецк-Кисловодск. Приехав в Топки, я с вокзала позвонил домой и объяснил, что буду на вокзале еще три часа, у нас здесь пересадка.

Мама пришла почти к отправлению поезда и принесла мне много горячих домашних пирожков, которые я охотно разделил с новобранцами, мы попрощались и вскоре поезд тронулся. Приехав в армию для прохождения срочной службы, я начал службу в ПриВО поселок Тоцкое-4, в 27 миротворческой дивизии в 152 танковом полку в звании рядового, в должности наводчика Т-72.

Несмотря на неуставные отношения к новобранцам старших по призыву, служба складывалась нормально. Хотя я считаю, если бы наши офицеры добросовестно относились к своим обязанностям, то беспредельной дедовщины в Российской армии не было бы вообще. Ведь взводным, ротным офицерам все неуставные отношения во вверенном им личным составе, прекрасно известны, т.е. чего от кого можно ожидать. Весь жесткий «неуставняк» в основном происходит в ночное время.

У нас в Тоцке, как и в других частях, на каждую ночь назначался ответственный офицер по батальону. После вечерней поверки ответственный обязан находиться всю ночь в батальоне, а эти неблагонадежные офицеры России убегали домой к своим женам, а утром за полчаса до подъема они появлялись в расположении, у дежурного по батальону узнавали обстановку, который естественно докладывал, что за прошедшую ночь не каких происшествий в батальоне не случилось.

А призывники, т.е. «духи», все ночь летали по казарме, над нами просто издевались. Я помню, что на этой почве было несколько побегов призывников из расположения части, один солдат удавился на собственном ремне, в бытовой комнате, были случаи и насилия.

Я и сам больше всего боялся отбоя, попадало всем подряд, за исключением единиц, когда изверги в пьяном виде, т.е. дембеля ходили по казарме и поднимали любого молодого, чтобы просто поиздеваться, поприкалываться над ним. Я думал об одном — лишь бы прошли мимо меня.

Но если бы ответственные офицеры с честью и достоинством относились к своим должностным обязанностям, то этого бы не происходило, и уставший за день молодой солдат спокойно мог спать, не думая о том, что его ночью поднимут пьяные дембеля. Позже я тоже стану настоящим дембелем, но я себя так вести не буду.

В спортивном отношении я был подготовлен к армии не плохо, замечательно освоил и тактико-боевые навыки наводчика танка. Хорошие известия из дома от любимой девушки, одним словом я держался молодцом, держался со мной и Лыков Валерий. Мы знали, что это для нас скоро закончится. Так с Валеркой бок о бок мы прослужили один год.

Но в ноябре 1994 года меня и еще несколько солдат нашего полка отправили в командировку на Северный Кавказ, для прохождения дальнейшей службы.

При отправке нам не словом не упомянули про Северный Кавказ, командировка назначалась в Сухуми.

05.12.1994 года я оказался на территории Северного Кавказа. По прибытию на Кавказ нас прикомандировали в 131 Майкопскою бригаду в/ч 09332, в танковый батальон, в 1 танковую роту в звании рядового, в должности наводчика-оператора Т-72, под командование командира роты старшего лейтенанта Суфрадзе А.А.

Нас, танкистов, кто прилетел тогда на Кавказ, не стали распределять по танкам, на тот момент на танках находились дембеля, и они хотели сами повоевать с чеченцами.

Основные силы бригады ушли от нас вперед на несколько километров. Мы тащились за бригадой как обоз, жили в палатках, с нами был старшина роты прапорщик Храпков, танкист, прошел войну в Афгане, был в Абхазии, отличный командир, за солдата мог генералу глотку перегрызть, если он прав.

Местные солдаты бригады приняли нас, прикомандированных, без радости, постоянно возникали конфликты. И когда в один из вечеров Храпков сказал, что срочно в бригаду нужно пять танкистов, завтра придет машина, и нужно будет отправляться, не задумываясь, согласились ехать: я, с-т Лыков Валерий, с-т. Ковальчук И., рядовой Ковальчук Н., рядовой Дудырев Павел и ногаец [Мошаков].

На утро приехал автомобиль УАЗ «Автоклуб», нас вооружили по одной гранате Ф-1, и мы поехали. Ехали почти два дня, точнее ползли, у меня гнила нога, и лечиться было негде, но когда мы доехали до тыла нашей бригады, то я обратился за помощью в медроту.

Какой-то офицер-медик осмотрел меня, и предложил госпитализацию, я согласился. Машина «Автоклуб» поехала на перевал без меня. Я неплохо устроился в медроте, и даже думал, что можно там протусоваться до дембеля.

На второй день, в медроте, а конкретно в тылу нашей бригады, где располагался рембат, кухня, и т.д., я услышал сильный взрыв — это взорвался танк, который пытались завести ремонтники после ремонта. От возгорания лючка подогрева, вспыхнул танк, взорвался боекомплект, к счастью тогда, вроде, никто не пострадал.

Я подходил туда после взрыва и рассматривал разорванный на части танк. Танк, он, по-видимому, был чеченский. [прим. : участвовал в штурме оппозицией, вышел тогда, спасся, но был уже «ушатанный»]. Я к нему подошёл, катки валялись, но рядом стоящие машины были целые. По ним даже не видно было, что рядом что-то взорвалось.

На медицинском ГАЗ-66 есть штука интересная, с обоих сторон палатки цепляются, то есть ГАЗ-66 посередине, а по бокам 2 палатки. В палатке медроты, где находились больные солдаты, было отопление, т.е. на улице сразу за палаткой стояла «жестка», которая работала на бензине. В отверстие палатки, которое находилось возле меня, «жестка» нагнетала тепло, но иногда вместо теплого воздуха «жестка» нагнетала холодный воздух, тогда медбрат медроты выходил и устранял неисправность.

Был вечер, солдаты лежали на носилках, которые были закреплены в три яруса, я лежал на первом ярусе. В палатку зашли два офицера медроты слегка выпившие и принесли с собой портативный телевизор, с предложением посмотреть. Подключив питание от аккумуляторной батареи, стали настраивать канал. В тот момент «жестка» опять стала нагнетать холодный воздух в палатку.

Я подсказал медбрату об этом, и он пошел устранять неисправность. Я не знаю, что он там делал, но в палатку из «жестки» полетели горящие искры, от которых вспыхнула палатка, мы успели выскочить из нее.

От палатки загорелся ГАЗ-66 (с медикаментами), рядом стояли еще другие машины, которые могли загореться от ГАЗ-66, но медбрат молодец, фамилию не знаю, не растерялся, завел машину УРАЛ и оттолкнул горящий ГАЗ-66.

Ночь прошла запоминающейся, мы переночевали кто где, на утро пошли разгребать пепелище, оставленные автоматы, магазины, вещи, все обгорело.

Тут я увидел как мои знакомые танкисты, с которыми я ехал на войну, приехали на машине УРАЛ за обедом, я обрадовался этой встрече и поехал с ними на перевал.

Когда мы поднялись на перевал, там было все в снегу, днем было все в тумане, а вечером была ужасная метель, я даже не понимал где мы находимся, мне казалась, что кроме нас здесь больше никого нет.

Но однажды днем я увидел, как разошёлся туман, и напротив меня на высоте открылись вершины гор, красота неописуемая. Я окликнул пацанов, чтобы они посмотрели, но когда я повернулся назад, то гор уже не было, был только туман, тогда я подумал, что это наверно были облака.

Жили мы на перевале в танковой палатке, она протекала, было тесно, сыро, топиться было нечем, в укупорке из под танкового снаряда мы жгли прямо в палатке солярку и этим обогревались. Еду привозили два раза в день, пока машина с едой доезжала до нас, каша в термосах была уже холодная, свои котелки после еды мы протирали обычным снегом.

Один раз нам на перевал привезли целый кузов машины «Урал» деревянных ящиков от танковых снарядов вместо дров. Суфрадзе А.А. нам дал команду разгружать, и мы пошли, за исключением одного бойца — механика-водителя «Ногайца», так его называли, позже он будет механиком на танке, где погибнет П. Дудырев.

Суфрадзе А.А еще несколько раз повторил ногайцу, чтобы тот шел нам помогать, но он не слушался, тогда они стали драться, но ногаец все равно не стал разгружать ящики.

Напротив нашей палатки стоял ЗИЛ, где в Кунге жил комбат танкового батальона [Гарьковенко]. Где-то в конце второй декады, или может в начале третей декабря 1994 года, дембеля отказались переслуживать свой армейский срок, который у них уже закончился, и решили освободить танки.

Вопрос за долгим не стоял, быстренько подъехал обоз с резервными танкистами во главе с прапором Храпковым, и дембелям произвели замену. Они как почувствовали, что им не стоит связываться с войной.

Когда нас начали распределять по танкам, меня распредели на танк, где механом был тот самый ногаец, а командиром танка был сержант Балет, танк был под номером 519, кажется.

Но тогда получалось, что моя армейская дорожка с другом-земой сержантом Лыковым Валерой, (а он попал на танк 516, в номерах могу путаться), расходилась врозь. Не хотелось нам расставаться, и мы подошли к старшине роты прапорщику Храпкову с предложением оставить нас в одном экипаже, и Храпков дал добро, на танк к ногайцу, вместо меня, пошел Павел Дудырев — это была смертельная замена для Павла, но мы тогда об этом не знали.

Мы разместились на танках, в них было тепло и намного лучше, чем в палатке. Когда мы получили новые танки, попросили старые позывные оставить, у нас был «берёза-516», я могу путать, может и «броня-516».

Бригада продолжала понемногу продвигаться вперед, для нас в неизвестном направлении. Так мы дошли до г. Грозный, окопались в окопы. Я отчетливо видел в прицел танка аэропорт «Северный».

Здесь было хорошо, не было ни метелей, ни снега. В метрах 200-300 от нашего танка находился в окопе танк капитана Щепина Юрия. Щепина помню хорошо, командир танка был, его убили при входе.

До входа он приказал нам рыть для него блиндаж, чтобы было, где справить ему Новый год. Он у нас был вроде как старший, он всё приезжал и контролировал. И мы по переменке, по двое ходили целыми днями к нему, рыть для него блиндаж.

Он приехал проверять, а мы блиндаж вообще нифига не выкопали, а у меня ещё чирь вскочил на спине, вообще передвигаться невозможно. Он давай там ещё строить над нами, ну и мы по своему ему.

Ну а потом, как в город входили, вообще ему блиндаж этот не пригодился. Щепин погибнет при входе в город, как говорил механ того танка, их танк получит прямое попадание в башню из РПГ.

Щепин ехал по-походному на месте командира танка, и был сильно ранен, в грудь, по-моему, и в голову зацепило, его наводчик Слава ехал по-боевому, не пострадал вообще, чуть-чуть контузило. Если бы Щепин так же ехал по-боевому, то возможно остался живым, но это Слава говорил, я сам не видел.

Его ещё живого на вокзал принесли, я к нему сам подходил, он дышал, его промедолом обкалывали. А потом, где-то сутки спустя, я у кого-то спросил, по-моему, даже у Суфрадзе, он сказал, что тот умер. А жене его, мы уже как в Майкоп вышли, построение нам там устраивали на 9-е мая, «Славу» по-моему, вручили, посмертно, или орден мужества, могу путать, тогда ещё не разбирался. Номер танка его не помню.

30.12.1994 года мы, по команде руководства бригады, выехали из своих окопов и встали в колонну, зачем-то проехали небольшой круг, потом было общее построение. Я помню, что кого-то наградили, вроде как за предотвращения нападения боевиков, и на этом мы разъехались по своим местам.

О том, что завтра будем входить в город, и что там полно вооруженных боевиков, об этом некто даже не заикнулся. Я думаю, если бы обозначили все грядущие события, проблемы для рядового состава, то тогда на утро больше половины солдат просто бы не досчитались, бригада была на 50% из солдат кавказцев.

31 декабря 1994 года около 6 час.00 мин. по рации прозвучала команда всем строится в колону, мы замешкались, т.е. заспали, помню, что по рации кричали нам — хватит спать, вас ждем, в итоге мы вскоре подтянулись к колоне. Колона постояла еще немного и пошла дальше, было темно, и я продолжал дремать.

Когда стало рассветать, мы ехали по какой-то деревне, которая находится перед Грозным, там было немноголюдно, я видел, что нас приветствуют, в некоторых дворах даже дымились мангалы — это, наверное, были мирные люди, они готовились к Новому Году! Мы спокойно шли колонной, временами была плохая дорога, овраги, ров какой-то, я помню, как БМП застряла в нем.

Когда зашли в город, наш экипаж шел по-боевому, была широкая улица, шли в колону по два. Впереди нас шла БМП, на ней сидела пехота. Я кружил башней и наблюдал в прицел.

В городе было безлюдно, но в домах, в открытых окнах и на балконах, я видел, как женщины приветствовали нас. Мой командир, с-т Лыков В., предложил мне зарядить пушку, я не стал заряжать, потому, что не видел необходимости, я считал так: «кто осмелиться с нами связываться, воевать, такая мощь, сила шла по городу, да и куда девать этот снаряд потом мне?».

Улица, по которой мы ехали, стала сужаться, слева был частный сектор, справа — может двух, или трех, а может пятиэтажные дома, я уже не вспомню. Я смотрел в триплекс на впередиидущую БМП, на ней сверху сидела пехота 131 Майкопской бригады, и в этот момент с правой стороны ударили по этой самой БМП из РПГ.

Удар был таким сильным, что БМП развернуло на месте почти на 360 градусов, и поставило прямо передо мной. Пехота, которая сидела сверху, слетела, двери десанта открылись прямо передо мной, и я видел, как оттуда повалил бело-сизый дым, и вываливалась пехота.

Солдаты ползли по асфальту от БМП в разные стороны, ползли так, как будто были раненные, а некоторые лежали вообще без движения. Мы её не сразу объехали, я моментально зарядил пушку фугасным снарядом, но по кому стрелять я не видел, в рации звучала неразбериха.

Из всего, что говорилось, мы с трудом поняли координаты стрельбы, я установил дальность и приготовился выстрелить из пушки, но электроспуск оказался в нерабочем состоянии. Я повторил нажатия несколько раз, но все было напрасно.

В танке есть еще резервная кнопка для стрельбы из пушки, но и она не помогла, тогда я ударил ногой по педали, и тут пушка выстрелила, только с удара механического такого получился выстрел, я очень сильно обрадовался и даже запел песню: «А ты не плачь и не горюй моя дорогая, если в море утону, знать судьба такая», радости не было предела, танк мог стрелять, а это было самое главное на тот момент.

После первого выстрела из пушки, я нажал кнопку АЗ — «автоматическое заряжание». В этот момент поддон, оставшейся от прежнего выстрела, (согласно заданной программе, он автоматически вылетает в лючок расположенный между люком командира и люком наводчика) вылетел в лючок, но когда лючок начал закрываться, лежавший на башне валенок упал или провалился в этот открытый люк, его сильно зажало, из-за этого опять вышла из строя электронная система танка.

Мы пытались тянуть валенок, резали штык-ножом, пытались открыть тот самый лючок, но все было бессмысленно. У меня в голове мелькала только одна мысль: «Почему по нам еще не ударили?».

Я, можно сказать, даже ждал, что вот-вот будет удар по нашему танку, ведь мы стояли на одном и том же месте, нажимая все находящие под руками кнопки и тумблеры.

Я мельком пытался рассмотреть через триплексы, что происходит вокруг нас, и понимал, что там завязалась перестрелка. Мы не останавливались ни на секунду для решения проблемы с валенком. Наконец-то мы смогли открыть лючок, и я моментально затащил валенок в танк и откинул его в сторону. С этого места 2 выстрела точно мы сделали, только потом поехали. Мне показалось, что минут 30 мы его вытянуть не могли.

После мы продолжили движение по городу, электронная система танка начала работать нормально. Я стрелял с пулемета ПКТ и из пушки, отчетливо видел в свой прицел вооруженных боевиков, стрелял по ним не жалея снарядов, о том попадал или нет точно сказать не могу, но пулемет и пушка работали не переставая.

Потом стреляли, мне кажется, даже по Дворцу, оттуда тоже был огонь, но это не недостроенная 12-этажка, чем-то похож на Реском. Раза 2 лупанули по нему точно. Стреляли на вспышки, откуда огонь, туда.

Не знаю, как так получилось, что мы потеряли основную колонну. Мы метались по улицам города в поисках наших, но видели только горящие, дымящие БМП и рядом лежащих солдат. Какой то солдат пытался нас остановить, махая руками, он выбежал на улицу, но мы не остановились, понимая, что нас могут сразу расстрелять из гранатометов.

Зная о том, что слабое место в танке это трансмиссия, я сказал механику, чтобы он задом заехал в дом частного сектора, чтоб немного сориентироваться.

Укрывшись, таким образом, в каком то доме, я по радиосвязи вышел на командира роты Суфрадзе А.А.. Он ответил, я объяснил обстановку, сказал, что мы заблудились в городе, спросил, что нам дальше делать. Суфрадзе сначала спросил, где находитесь, я ответил, что не можем понять, тогда он сказал — действуйте по обстановке.

Мы выехали из дома на улицу, я сказал механику ряд. Позднякову Д., если увидишь любую военную машину, вставай ей в хвост она нас должна вывести, либо к нашим, либо из города. Не успел я договорить, как увидел в триплекс КШМ [прим.: Возможно арт. корректировщиков], несущуюся по улице.

Мы стали её догонять, догнали, выехали на какой-то проспект, он был широким и длинным. Я увидел, как к нам навстречу двигалась какая-то машина, и у нее среди белого дня горели фары, я не мог разобрать, что это за машина и начал замерять дальномером расстояние между нами, дальномер показал 800 метров.

Мне показалось, что эта машина была похожа на гаубицу. Впереди идущая КШМ была у меня в поле зрения, мы ехали, я смотрел на КШМ и на приближающеюся гаубицу. Тут я увидел, как с носовой части КШМ вверх поднялось белое облако дыма, и она со всего хода съехала в кювет. Я понял, что ее подбили, мысли в голове летели вихрем, я решил, что это гаубица ударила прямой наводкой по КШМ (хотя могу и ошибаться, и это была не гаубица, сейчас думаю, что может из подвала, какого, или люка её поразили).

В носовую часть её поразили, она носом сразу в кювет ушла, а корма осталась на дороге. Мы моментально развернулись и скрылись с этого проспекта в первый попавшейся переулок, мы не знали, куда нам ехать, но и стоять было тоже нельзя.

Не знаю, каким образом, но мы выехали на привокзальную площадь. Я увидел большое скопление боевой техники, машины стояли почти вплотную друг к другу. Мы подъехали и остановились с торца правой стороны «дома Павлова». Оглядев привокзальную площадь, я развернул пушку от вокзала в противоположную сторону.

Под нами была асфальтированная улица, мы увидели, как группа неизвестных вооруженных людей, не похожих на солдат, передвигалась вдоль улицы от нас, прямой наводкой я выстрелил из пушки. В башне стоял ужасный запах пороха, мне казалось, что наступали сумерки.

Неподготовленные к боевым действиям в городе солдаты, встретили ожесточенное сопротивление со стороны бандформирований, опытных отрядов боевиков.

Через несколько часов личный состав нашей бригады, который уцелел в уличных боях, заняли здание ж.д. вокзала. Наш Т-72 был подбит на привокзальной площади, из прострелянных дополнительных навесных топливных баков дизельное топливо (солярка) растеклось по танку, в танке опять отказала электросистема, прозвучала команда срочно покинуть машину. Я открыл люк танка, и немного высунулся, чтобы осмотреться, на танке была разлитая солярка, это очень сильно меня напугало.

Вдоль вокзала в полусогнутом положении передвигался какой-то здоровый мужик, на голове у него была какая-то «Кучма», т.е. что-то намотано, как из фильма про афган у боевиков, и у него на плече был автомат. Я спустился в танк, и понял, что в ту сторону уходить нельзя.

Лыков что-то возился в полуобороте от меня, я у него спросил: «Что случилось, Валера?», — он повернулся и показал мне свой погнутый автомат, который провалился в конвейер со своего штатного места, и от работы конвейера его погнуло так, что даже взвести затвор было не возможно.

Я отдал ему свой АКС и сказал, чтобы он отстрелялся и уходил, а автомат бросил мне в танк, чтобы я также мог уйти из машины. Валера взял мой автомат, открыл свой люк, встал на сиденье, и некоторое время постоял, видно произвел в тот момент несколько очередей, я смотрел в его сторону и ждал, когда он бросит мне автомат.

Лыков выпрыгнул из танка, а мне кинул в танк автомат, я перезарядил его и приготовился уходить. Думал, что меня боевики приготовились снять, как только я высунусь. Не знаю, как я выскочил из машины, но мне кажется, что я стек по броне, как вода, или как змея.

Оказавшись возле танка, меня оглушили работающие двигатели машин и стрельба крупнокалиберных пулеметов, не обращая на это внимания, я увидел, что Лыков и Поздняков стояли под «домом Павлова», они находились с правой стороны рядом с углом дома, я понял, что машину покинул последний.

Подскочил к ним. Определяемся куда бежать.

На привокзальной площади работала Шилка [прим.: Тунгуска] по «дому Павлова», примерно в метрах 15 от нас, я увидел, что она навела на нас свои пушки. Я начал показывать ей жестами, чтобы немедленно наводчик убрал с нас прицел, и они отвернули свои пушки в сторону. Мы стояли и определялись, куда перебежать в укрытие, но кто-то мощнейшим ударом выстрелил по «дому Павлова», удар пришелся прямо над нами по 5-му этажу.

Отвалилась верхняя часть 5-го этажа. Нас чуть не завалило. Сначала сверху полетели кирпичи, потом прямо нам под ноги упала большая груда кирпичей и обломков стены. Я вжался в стенку, насколько можно, чтобы не завалило, и от летящей пыли закрыл глаза, обломки кирпичей летели мне под мои кирзовые сапоги, перебирая ногами, я вставал на них выше и выше.

Когда шум стих, я открыл глаза, передо мной лежала огромная груда кирпичей. В рассеявшемся облаке пыли мелькнул кирзовый сапог. Справа от меня, где находились Лыков и Поздняков, там уже некого не было, я понял, что они ушли, хоть бы меня за руку дёрнули, подумал я тогда.

Я рванул за ними, перелез через огромный кирпичный завал, перебежал привокзальную площадь, подбежал к стоящему с неработающими двигателями БТРу, который стоял боком к «дому Павлова», рядом с вокзалом.

Возле БТРа, со стороны вокзала уже кто-то стоял из солдат, помню точно, что там был солдат пехотинец-дагестанец, и у него был автомат с прицелом ночного ведения, позже, при отходе с вокзала меня судьба еще раз сведет с этим дагестанцем.

Уже наступала темнота, и я попросил у него его автомат, чтобы посмотреть через прицел. Видимость была отвратительная, кругом уже много чего горело, и прицел больше слепил, чем давал возможность осмотреться.

Потом кто-то вылез из этого БТРа, несколько человек, среди них был полноватый не высокого роста мужик (офицер), и он очень как-то озабоченно выглядел, что-то говорил и даже вроде матерился, вокруг него было то ли двое то ли трое мужиков (офицеров), я думаю, что это и был комбриг Савин, скорей всего он разговаривал по радиосвязи из этого БТРа.

После того, как они ушли на ж.д. вокзал, я заглянул в боковую дверь БТРа, там горело тусклое освещение, но никого там я не увидел.

Они пошли на вокзал, а мы стоим. Я заглянул в боковую дверь БТР и тут в него хлестанули, БТР сдвинуло, и с обратной стороны засвистели пробитые колеса, мы еще немного постояли и перебежали в здание ж.д. вокзала.

У вокзала было одноэтажное крыло, и в центре двухэтажное здание, с двухэтажным выступом, вроде там был какой-то ресторан. Мы там нашли какие-то концентраты, что-то из еды, валялся серебренный столовый набор, в крыле одноэтажного здания вроде был зал ожидания, и вроде служебные помещения.

Я пробежался по всему вокзалу, солдат было не так и много, среди солдат были и гражданские люди, мужики, человека два или три под видом мирных жителей, я еще посчитал, что они могут быть и совсем не мирные, потом в течение всей битвы они мне больше не попадались.

К нам приходили в укрытие женщины и старики, но мужчин не было. Возле одноэтажного крыла здания вокзала, напротив «дома Павлова», почти вплотную, стояло много БМП.

Мы сначала в вокзал ходили только в туалет по большому — это потом мы в вокзале ползали по своему дерьму, а сначала мы находились на улице и свободно могли передвигаться перед вокзалом, от одной позиции к другой, укрываясь за стоящей бронетехникой.

Уже тогда я видел несколько солдат, лежащих под стенами вокзала, накрытых с головой синими солдатскими одеялами, и я подошел к одному из них и открыл лицо, там лежал солдат со светлыми волосами, худощавого телосложения на вид 19-20 лет. Потом ко мне подошел танкист, «Рыжий татарин», отчаянный парень, он объяснил мне, что его танк подбили, а он получил ранение. У него вместо АКС был пулемет ПК.

Я спросил его: «зачем тебе пулемет?», и он ответил, что с ним лучше здесь, чем с автоматом. У него еще был целый блок сигарет марки LM, который он взял якобы в разбитом ларьке, который находится в конце одноэтажного крыла вокзала, и мы решили быстро туда сбегать. Зайдя в ларек, я увидел, что там было все разбросано, немного пошарился, и нашёл шоколадную плитку, на которой была надпись «С Новым годом»!!!

Ларек был разбитый, в метрах двадцати от него стоял еще один ларек, открытый всем ветрам, по-видимому, он был не разбит, но туда было опасно пробираться, и я туда не пошел. Я немного задержался в том районе вокзала, и помню, что через ж.д. линию, немного левее вокзала, происходило что-то не понятное, все горело и от туда была стрельба.

Там был какой то ж.д. объект, не знаю, может депо какое-то (при отступлении из вокзала в ночь с 01.01.95 на 02.01.95г. мы будем атаковать этот объект, прикрывая отход бригады), рядом со мной стояли несколько бойцов, среди них был офицер, и он с гранатомета (муха) произвел выстрел по депо. После я еще не раз увижу, как в ту сторону улетали раскаленные выстрелы гранатометов, бороздящие своими яркими огнями ночное небо.

До того здания было метров 250-300 и пространство между нами отлично просматривалось на фоне горящих зданий, которые добавляли освещения.

Потом я перебрался в район двухэтажного выступа ж.д. вокзала, с правой стороны от двух этого выступа стоял танк с неработающим мотором, на башне, за пулеметом НСВТ, стоял боец, и поливал по «дому Павлова», за танком стояли солдаты, в стороне лежали убитые, накрытые солдатскими одеялами.

Я зашёл в вокзал, и кто-то из офицеров дал мне команду занять оборону возле окна и прикрыть группу солдат, это было 31-го вечером, которые должны перейти к «дому Павлова».

Я начал выполнять приказ, рядом был еще кто-то, мы вели стрельбу по «дому Павлова», я видел вспышки автоматных очередей в темных окошках этого дома. Я ещё часа полтора пробыл там, стрелял по дому, но так и не видел, чтобы эта группа в дом пошла, может, не заметил, как они проходили.

На тот момент обстановка выглядела как-то не угрожающе для нас, а точнее для меня, но я стрелял очень боязно, и толком не мог понять попадаю в кого или нет, но нужно было стрелять. Патроны, заряженные в мои магазины, оказались все до одного трассирующие, и это сильно привлекало внимание со стороны боевиков. Днём ещё ничего, а ночью от них вообще было плохо, обычно делают через 1, или через 3, один трассирующий, а тут все!

Пробыв там какое-то время, я вышел из вокзала к танку, который стоял возле вокзала, наступал Новый год! Наступило затишье, ни одного выстрела, кто-то достал бутылку водки, и мы разделили ее примерно человек на 10.

Тут я пересекся со своим командиром танка Лыковым, мы спросили друг у друга про танкистов, кто кого видел, и после к нам подошел кто-то из офицеров танкистов, он сказал, что капитан Щепин получил тяжелое ранение и сейчас находится вместе с ранеными на первом этаже вокзала.

Я обратил внимание на Лыкова и увидел, что у него все тот же погнутый автомат, я спросил его: » а как ты будешь стрелять из него?», и он ответил, — а что делать, тогда я ему посоветовал, с левой стороны, т.е в одноэтажном помещении, расположился санбат, там находятся раненые солдаты и офицеры, сходи к ним попроси, у них автомат, может кто даст тебе свой автомат, Лыков послушал меня и ушел, я вернулся на огневую позицию и продолжал стрелять из укрытия по «дому Павлова».

Через несколько минут Лыков вернулся, я спросил его: «ну что, поменял?». Он ответил, что нет, никто не хочет меняться, тогда я еще раз ему говорю, сходи и объясни, что их жизнь в данный момент зависит, в какой-то мере, от тебя, что будешь ты стрелять по боевикам или нет, что лежащий без действия автомат раненого солдата не чего не даст.

Лыков снова убежал. Через несколько минут он вернулся счастливый с новым автоматом и расположился рядом со мной.

Спустя несколько часов после наступления Нового Года, обстрел вокзала то усиливался, то утихал, мне кажется, что по нам стреляли со всех сторон вкруговую. Раздобыв патроны, мы перезарядились.

Моя огневая позиция была на первом этаже в двухэтажной части здания, мое внимание было полностью сконцентрировано на «дом Павлова» и территорию между домом и нами, слева от этой «хрущёвки», через дорогу, стояло белое одноэтажное здание, похожее на барак, со слов солдат я понял, что там есть наши бойцы.

Ненадолго стихла стрельба, но я не переставал наблюдать за домом, точнее за левой частью его, которая находилась, прямо напротив меня. Вдруг я заметил передвижение двух человек, именно от левой стороны дома кто-то осторожно пытался передвигаться в нашу сторону.

Я прицелился и уже готов был нажать на курок, но в последней момент мне почему-то показалось, что передвижение этих людей не похожи на оживленные передвижения боевиков. Я решил, что подпущу чуть поближе этих людей, и сразу увидел, что это были старик со старухой, которые уходили из «дома Павлова». Я пропустил их, после опять началась перестрелка.

Я сел на пол, спиной облокотился на стенку, и решил немного отдохнуть. В этот момент в двух метрах от меня остановился офицер полноватого телосложения не высокого роста, он стоял, немного пригнувшись, его лица было не видно, но он смотрел в мою сторону сверху вниз.

О том, что я в тот момент не стрелял, он не сказал не слова, а четко произнес матерные слова: «Да, бл..ь!», и пошел дальше, сильно прихрамывая, я думаю, что это был комбриг Савин.

Мы знали и надеялись, что долго эта осада продолжаться не будет, и вот-вот должно подойти к нам подкрепление, нужно было только немного продержаться, такие разговоры ходили среди нас, солдат, которые сдерживали позиции ж.д. вокзала. На привокзальной площади горело много бронетехники, разрывались боекомплекты.

1-го числа в вокзал пробрались три женщины, точнее 2 женщины и бабушка, и попросили укрытия, у них были сумки не маленьких размеров, я начал проверять сумки, но там были кружки, кастрюли, железные чашки, мне сразу стало ясно, что эти женщины действительно ждут от нас защиты. Я извинился, сразу как-то неудобно стало, им защита нужна, а я шмонаю.

Я проводил их в подвальное помещение, я тогда впервые в подвал спустился. Он был не большой и не очень глубокий, а слуховые окна выходили частично на улицу со стороны дома, окна меня почему-то насторожили тем, что сюда легко можно кинуть гранату. Внутри был Азат Боянов, тоже танкист.

Я вижу, что на вокзале дело идёт без гарантий, подмоги нету, и я задаю им вопрос: «Как быстрее выйти из города?», — они и отвечают: «Как выйдете на пути, направо, по железке — это кратчайший выход из города».

Боянов, татарин, он у нас был старшиной роты, когда мы уже выходили из Майкопа, или башкир он, не помню точно. Боянов Азат, или Боян Азатов. Мы месяца через 4 встретились, он мне спасибо сказал.

Он сачканул, не стал с подвала уходить, он в вытяжку-улитку залез и там спрятался, его потом даже уже списали в пропавших без вести, он объявляется через 4 месяца, говорит спасибо, что ты спросил у тех женщин, а я рядом стоял и слышал. Говорит: «когда все ушли, я там отсиделся какое-то время, слышу, всё стихло, чеченцы уже прострелялись, прокричались, что победу вроде как одержали, я часа ещё полтора выждал и пошёл в правую сторону.

Я пошёл по железке. Наткнулся на роту десанта. Они мне: «Ты кто?». Я: «Я наш, я танкист». Они: «Как пройти, знаешь?». Я: «Да». Азат говорил, они зашли прямо в вокзал. Раненых не было уже ни одного в вокзале. Говорит, сели в вокзале и когда рассвело, смотрим, идёт 3-4 человека, ещё говорят, мы поближе подпустили и положили. Потом парламентёр пришёл, говорит, кто старший, идите, переговорите.

Говорит, заходит в дом Павлова, майор, старший который. Чеченец ему — вот смотри. Уводи ты своих, майору говорит, замучились их бить. Смотрю на вокзал, а там мы как живые мишени. Час и мы перещёлкаем всех — говорит чеченец. Отпустили этого майора, а что дальше, я уже не знаю, но это Азат говорил, было ли так или нет, не знаю.

Ситуацию уже никто не контролировал, солдаты сами перебегают, команд почти не было.

В подвал забежал танкист или пехотинец дагестанец, говорит, в боку что-то жжёт. Бушлат снимаем, там осколочное ранение в правый бок, мы ему говорим, он от шока, что ранили, упал в обморок., потом бегали, искали ему нашатырный спирт, тогда его стали бить по щекам ладонями, и он начал приходить в себя.

В подвале было примерно шесть-семь человек, среди них были и офицеры. Никогда в жизни не забуду откровенные слова одного из офицеров: «ну что вы спустились в подвал, идите наверх воюйте, у вас все равно нет никого», и это прозвучало очень убедительно для меня, я и вправду подумал, а действительно, у нас ведь нет никого, т.е. детей, жены.

Это сегодня, став достаточно взрослым человеком, мне стыдно за того офицера, точнее за его откровенность. Попав в смертельную для многих схватку, где практически все были обречены на смерть, в трудную минуту для него, он продаст все, что можно, ради своей жизни.

Я поднялся наверх, уже светало, за окнами был очень сильный туман. Тогда я подумал, что поддержки с воздуха, на которую мы рассчитывали, при такой погоде, нам не видать, как своих ушей. Но обстановку вокруг вокзала, «дом Павлова», из здания вокзала можно было рассмотреть без труда.

Под окнам сидела пехота, вперемешку с танкистами, кто-то передвигался ползком по вокзалу из одной комнаты в другую, в вокзале была какая то мебель, шкафы, и мы укрепляли ими свои позиции. На тот момент весь личный состав бригады, точнее, что осталось от него, находился в здании вокзала, солдаты разбились как-то кучками по 3-4 человека, и я разместился среди них, в двухэтажной части здания на первом этаже.

Кто-то открыл банку свиной тушенки и пустил её по кругу, помню, что встретился на этой огневой позиции в вокзале с танкистом, но он был из 81 Самарского полка, с его слов я понял, что они тоже входили в город вместе снами, а танки у них были Т-80. Можно было отлично рассмотреть, кто находился с тобой рядом.

Я видел пехотинца, у которого на голове была простреленная насквозь каска, ему повезло, что пуля прошла по верхней части каски, а каска была надета на зимнюю солдатскою шапку. Другому пехотинцу пуля попала в живот, но в солдатскою бляху, от удара ее сильно выгнуло на обратную сторону, а пуля застряла в ней, такие или аналогичные моменты можно было наблюдать практически на каждом воюющем солдате, эти солдаты так и ходили с прострелянными солдатскими атрибутами.

В одной из комнат лежал мертвый боевик, увидев его, я был сильно удивлен его одеждой, на нем была полевая форма русского офицера, «афганка», портупея, берцы, это было все новое, если я его где-нибудь увидел бы, то 100% подошел бы к нему да еще честь бы отдал, а он бы спокойно воспользовался этим.

По солдатской цепочке прозвучала команда: «Срочно нужен промедол и индивидуальные перевязочные пакеты!», — и я отдал свой индивидуальный медицинский запас. С первого этажа было тяжело рассмотреть боевиков в пятиэтажном здании, и наша группа около 5 человек поднялись на второй этаж, отсюда был хороший обзор, и отчетливо просматривались привокзальная площадь, которая напрочь была заставлена боевой техникой, многие машины догорали, т.е. дымились, так же я просматривал передвижения боевиков в доме напротив.

Я расположился в угловой комнате с правой стороны, и четко видел боевые позиции в доме боевиков, в окнах на подоконниках у них тоже были выстроенные баррикады, лежали матрацы, стояли кухонные шкафы, когда мы начали обстреливать дом, то через некоторое время боевики из гранатомета просто выбили нас со второго этажа.

Оставаться там было не возможно, мы спустились вниз. На крыше вокзала работал наш снайпер, смелый парень, когда его ранили, он упал с высоты второго этажа прямо на бетонный пол, и какое-то время кричал диким криком, ранение было тяжелое, и снайпер погиб.

Картина происходящего менялась на глазах, причём для нас не в лучшую сторону, Постепенно мы оказались в окружении, боевики били по нам со всех сторон, чувствуя свое полное превосходство над нами.

После суточных перестрелок, боевики стали принимать попытки прорваться в здание ж.д. вокзала, а сдерживать их натиск было все трудней и трудней, патронов уже практический не оставалось, раненых и убитых становилась с каждым разом все больше и больше, силы и надежды на помощь были на исходе. Мы держались изо всех сил, и надеялись, что вот-вот подойдет подкрепление с боеприпасами, но долгожданной помощи мы так и не дождались.

Солдаты сильно устали от происходящего. Все ждали только одного, когда подойдет обещанная помощь, это так вселяло силы. Я слышал, как прозвучала команда, что к нам идет десант, но не может выйти на вокзал, т.е. заблудился, он по рации просит нас показать место своего нахождения сигнальной ракетой.

Вместо одной ракеты в небо взлетело около десятка. Целый салют посылался, такой прилив сил, думаем, ну всё, сейчас, сука, всё, дадим вам. Мы поверили, что к нам идет помощь, я почувствовал в себе прилив сил, смелости. Ну, думаю, сейчас подойдет десант, и мы еще посмотрим, кто кого.

Я принялся обстреливать дом, заметил, что и солдаты тоже как-то зашевелились, участилась стрельба с нашей стороны, наверно внутри своей души каждый из нас думал именно так же, как и я. Но этого подъёма хватало максимум на час, не более, потом разочарование, нет никого.

Прошло два часа, потом еще два часа, а помощи так и не было.

Про боевиков кто-то говорил, что они технику не использовали — это враньё. Когда помощь ждали, слышу, танк работает, ну всё, думаю, наши на танках прут, работает где-то в районе дома Павлова.

Слышу, шлёп, выстрел, и по вокзалу бубух, потом ещё раз и бил он, кажется, со стороны торца «хрущёвки», что напротив ж.д. почтамта, я точно помню, как он свистел вокруг вокзала. Выстрелов 5 или 6 сделал. Вот этот танк по крылу дальнему ударил, где раненные были, т.к. сотрясение в моей стороне доносилось, но не очень сильное.

Там где крыло ближнее к жд почтамту, там всё техникой заставлено было. В первую ночь мы даже в вокзал не заходили, за бронетехникой за этой прятались, а уже 1-го числа, ещё сумерек не было, но ближе к вечеру, я уже конкретно видел, как на ул. Табачного этого, со стороны жд. Почтамта, я точно видел, как эти душарики уже среди бронетехники лазили и за техникой укрывались.

Мне там встречался один самарец, с танка, он высокий такой, говорит, вместе с нами они входили на восьмидесятках, разговорились. Мы с ним возле одного окна сидели, стреляли, не долго, минут 30-40, пока стреляли, разговорились.

На моем автомате при перезарядке нового магазина затворная рама перестала доходить до своего штатного места, я руками добивал затвор на свое место, убойная сила автомата была слабой, сколько же патронов надо расстрелять, чтобы автомат Калашникова начал показывать такие трудности при стрельбе.

Такие же проблемы с автоматами возникли еще у нескольких солдат, смешно до ужаса, но на тот момент ни у кого не оказалось масленки, а как она была необходима…

Перерыли почти всех мертвых и раненых солдат, с трудом нашлась масленка — это была огромная радость, над ней тряслись, как над младенцем, почистив свой автомат, он у меня заработал как новый.

Наискосок от меня, в вокзальном двухэтажном выступе располагалось окно, чуток правее 2-этажной части, гранатометчик боевик с верхнего этажа «дома Павлова» произвел выстрел в это окно, и попал в широкий бетонный косяк. Я сидел в ресторане, судя по схеме вокзала, я был с левой стороны, а ударили в правую.

Я повернулся на удар и увидел, как рикошетом граната от бетонного косяка залетела во внутрь вокзала и упала на выложенный кафелем пол, примерно в пяти-семи метрах от меня. Она как детская юла вертелась и ползала по бетонному кафельному полу, горела ярким огнем, как будто сварка, и сильно свистела. Я застыл и не мог оторваться от увиденного, зная, что сейчас она рванет.

Я зажался и зажмурил глаза, через несколько секунд прозвучал взрыв, он оказался таким сильным и проницательным, что его звук проник мне через весь мозг. Я открыл глаза, мне казалось, что я стал каким-то очень медленным, или состояние похожее на очень сильно пьяного, в голове очень сильно гудело, ноги с трудом слушались, земля улетала из-под ног, голова мыслила об одном, нужно срочно переползать в другое укрытие.

Я вроде бы на немного даже отъехал, очнулся, вроде все снова по окнам сидят, в ушах шум, головокружение, шлем снял, с уха кровь идёт, по голове аж бьет, давит на мозги, надел шлем обратно, вроде норма, он же приглушает всё это дело.

Отсиделся, собравшись с силами, начал переползать в другую комнату вокзала. Когда я переместился в другую комнату, я осмотрелся и почувствовал, что у меня липнет к телу нижнее белье, я заглянул под рубаху раскрыв, частично, свой танковый бушлат. С правой стороны, в районе грудной клетки, было пятно крови, я сильно начал волноваться за свое ранение, я знал, что раненый, я не смогу здесь выжить, я не смогу отступать. Снял танковый шлем.

Заметив, что на моем лице есть следы крови, я провел несколько раз рукой по своей голове, и убедился, что моя голова цела, но с правого уха по лицу текло немного крови. Присел, посидел какое-то время, пытаясь привести себя в порядок, а главное, набраться сил, чтобы смочь подняться и передвигаться.

Я прощупал конечности своего тела, и почувствовал, что-то кололо у меня в правом паху, но туда я не стал заглядывать, чтобы не пугать себя. Через брюки я прощупал руками пах с правой стороны, рядом с яйцами отдавалась терпимая боль, я понял, что там, наверное, есть осколок. Я не испугался ранения, я испугался того, что не смогу передвигаться — это было для меня страшнее смерти.

В тот раз я получил многочисленные осколочные ранения: бедра, обоих рук, грудной клетки, правой кисти, в правом ухе разорвалась барабанная перепонка. Я надел свой танковый шлем, и сразу голове стало спокойней, полегче, выстрелы пулеметов и автоматов, а также из гранатомётов, которые били по осыпающим стенам вокзала, не так четко доносились до мозгов через шлем.

Страшно было, что будешь как обуза, пока на ногах, можешь воевать. Мне кажется, в основном вокруг меня человек 10 крутилось, мне казалось, мы вообще отрезаны, то есть как-то очагово было на вокзале.

Я взял в руки свой АКС, поднялся и подполз к одному из окон. Рядом, я узнал, был Лыков, Ковальчук И., Ковальчук Н. и два пехотинца. Немного отдышавшись, я стал стрелять. На тот момент с вокзала ответных выстрелов практический не было, да и вообще мне казалось, кроме нас здесь, наверное, нет никого.

Где-то в одноэтажном крыле слышалась не активная стрельба автоматчиков. Боевики куда больше обстреливали вокзал, чем мы отвечали, готовясь к самому худшему, мы страшно экономили патроны.

Я не знаю, кто изрек эту пословицу: «Патроны на вес золота», но, думаю, что этот человек испытал на своей собственной шкуре значение этих слов. Вот и я четко понял и запомнил на всю жизнь значение этих слов, патроны означали наше существование.

Пытаясь оценивать происходящею обстановку, где-то глубоко в моем подсознании проскакивали мысли, не ужели все, мне конец, но какая-то сила заставляла меня верить и надеяться, что я останусь живой, может молитвы матери, которая чувствовала, что с сыном происходит что-то неладное.

Я мысленно представил картину, когда закончатся патроны и боевики зайдут в вокзал, в плен сдаваться не стану, автомат свой отложу в метре от себя, чтобы боевики его могли видеть, якобы я не вооружен. Они должны будут подойди ко мне, чтобы ударить меня, в этот момент я взорву себя гранатой, за одно и боевиков, хоть одного, да заберу с собой.

Такая страшная была ненависть к ним, а главное, что я не боялся этого сделать, сейчас даже вспомнить страшно, а тогда столько было смелости, столько решительности, такое желание было победить в этой схватке, только вот силы были неравные, а может, просто, команд слаженных не было.

Сегодня я иногда вспоминаю эти события и меня удивляет то, что среди офицеров, безусловно, кроме комбрига Савина, Суфрадзе, и еще трех или четырех незнакомых офицеров, не было ни одного человека, который на тот момент мог отдавать хоть какие-то приказы, или в которого можно было просто верить, т.е. за кем пойти, за кого можно было бы и умереть без страха выполняя его приказ, зная заранее, что он невыполним.

Мы отдавали обороне всё, но не было поддержки офицерской, не было офицера, чтобы зажечь. Может так у нас, танкистов. Я помню одного пехотного: «все на пол», — орал, он и Савин, они отдавали себе полный отчёт, из тех, кого я видел. А нам бы десятка 2 офицеров, не взяли бы они нас. Потери все, почти, по неопытности.

Я вспоминаю как меня и Лыкова заставляли выдвинуться с ж.д. вокзала, пройти два квартала, там, по данным какой-то разведки, стоял, якобы, на вид не подбитый танк, наша задача была такая, завести машину и приехать на ней на ж.д. вокзал.

Тогда я спросил у офицера, отдававшего этот приказ, а какой бортовой номер на этом танке, и он назвал номер, я знал, чей это был танк, командиром был на этом танке один из офицеров, который на тот момент был жив и здоров и находился рядом с нами в вокзале. Я понимал, что этот приказ просто невыполнимый, и представил себе, как это будет выглядеть.

Ну ладно, выйдем мы с вокзала, доберемся до танка, но как мы сможем в него залезть, завести и приехать на нем на вокзал, ведь танк был по любому уже под наблюдением у дудаевцев, и они его так просто бы не отдали.

Я задал вопрос, а почему вы не отправляете для выполнения этого приказа именно тех, кто этот танк там трусливо бросил, но на этот вопрос тот офицер нечего вразумительного не мог ответить. Но я догадался, и поэтому наотрез отказался выполнять этот приказ, а так и ответил, кто этот танк там бросил, вот тот пусть идет и забирает его.

И сейчас почему-то первым делом при знакомстве с людьми, в своих начальниках я пытаюсь рассмотреть, если в них преданность, ответственность за близких ему или вверенных людей. Сегодня эта категория людей, в очень большом дефиците, она как вымирающая нация, но всё же очень редко, но эти люди попадаются на моём жизненном пути, и прапорщик Храпков был одним из них.

Во 2-й день мы били прицельно, старались не мазать.

Боевики стреляли по нам как с автоматов марки Калашникова, так же и с каких то непонятных автоматов и звучание их выстрелов было похоже на немецкие «шмайсеры». Я четко помню, как мы услышали звучание передвигающего танка, мы обрадовались и посчитали, что танкисты идут к нам на помощь, но этот танк произвел несколько выстрелов по вокзалу, из укрытия, была поддержка артиллерийским огнем, но и артиллерия тоже попадала прямо по вокзалу.

У меня в голове не укладывались мысли, как так, все знают, что мы уже на протяжении вторых суток конкретно погибаем здесь, и никто не может нам помочь. Я представлял, что Россия могучая, сильная. Когда я учился в школе, нам повторяли эти слова всегда, я тоже так считал, что Россия огромная и сильнейшая страна мире. И я думал, что я никогда, по большому счету, не стану лицом России.

В школе я учился плоховато, это круглые отличники да пятерочники, они должны представлять лицо России, но когда я оказался здесь, именно в окружении, я понял что вот, Денис, среди огромной и могучей России именно ты и те, кто с тобой рядом, именно мы и были лицом всей огромной и необъятной России.

Был какой-то пехотный офицер, он попадал в плен, у него отобрали автомат, но он потом вернулся. Я не помню его фамилии, рост под 180, худощавый, мы потом долго над ним с пацанами смеялись, как так, автомат проебал. Он где-то зашёл на позицию, или что, не знаю, где он был, короче попал к какой-то группе в плен, они его попытали словесно, он всё рассказал, ну это уже было при отходе. Они у него автомат забрали и его отпустили.

Продолжался бой, мое состояние после минновзрывной травмы то улучшалось, то ухудшалось, меня сильно тошнило, в глазах летали какие-то круги. Я и еще несколько пехотинцев, а так же танкисты: Ковальчук И., Ковальчук Н., Лыков В., Боянов А. — занимали оборону на первом этаже в одной из комнат ж.д. вокзала, и вели прицельный огонь через выбитое окно, не давая боевикам приближаться к вокзалу.

В тот момент я находился рядом с подоконником, и в позиции стрельба с колена вел бой. Из пятиэтажного дома, находящегося напротив, где разместились боевики, снайпер начал по мне стрельбу, он как будто специально меня выслеживал.

Первым выстрелом по мне он промахнулся, пуля ударила в подоконник, я моментально среагировал и лег на пол, под подоконник, снайпер продолжал вести прицельный огонь, не давая мне поднять головы, пули ложились рядом с моим телом, ударяясь о бетонный пол, осколки от бетонного пола летели мне в лицо.

Я прикрыл глаза, чтобы они не засорились. Зажавшись под подоконником, я чувствовал себя спокойно, я понимал, что за бетонной стеной снайперу меня не взять, и ждал момента, когда у снайпера закончатся патроны, чтобы выразить накопившеюся злость.

Но вдруг я почувствовал удар о мое колено. Какую-то секунду времени я раздумывал, что за дегенерат может передвигаться под таким шквальным огнем, я посчитал, что переползавший по пластунский солдат просто задел меня своим сапогом. Я открыл глаза и увидел, что рядом со мной лежит граната Ф-1, которая влетела в открытое окно, и солдаты, которые зажались от снайперского обстрела.

Граната была с запалом и без чеки, ее кинули боевики, которые под прикрытием снайперского огня, спокойно без всяких преград подошли к нам вплотную и находились с наружной стороны вокзала. Нас разделяла лишь бетонная стена.

Не теряя ни секунды, я схватил гранату и выкинул ее обратно, где она мгновенно разорвалась. Очередная попытка боевиков прорваться в здание вокзала не удалась.

Я скомандовал срочно уходить отсюда, ползком мы выбрались из этой комнаты, в коридор и спустились в подвал. Мы заходили туда иногда в течении 2-х суток, помещение такое, 4 на 4 метра может, может чуть побольше. И офицеры там сидели, я видел. По-моему там даже окна были как бы наверх, я еще подумал, «гранату кинут, всем хана», как бы ниши такие, что ли, на асфальт туда выходили, но я могу сейчас ошибаться.

Эта граната меня очень сильно встрепенула, я понимал, что здесь нельзя оставаться ни одной лишней секунды, что зажатые в подвале мы можем просто быть отсечены от своих.

Мысли так и роились в моей голове, опережая происходящие. Я сказал солдатам, что срочно нужно выходить отсюда. Я слышу — стрельба, бой идёт наверху. Пацанам говорю: «давайте, выходим отсюда, пока нас здесь не отрезали».

Но все стояли, как вкопанные, тогда я первый начал выходить из подвала. Выйдя оттуда, я осторожно осмотрелся, боевиков не было, стрельба наших солдат была еле слышна, нужно было уходить оттуда мгновенно, но когда я оглянулся, то сзади меня я не увидел ни одного солдата.

Я пошел назад и увидел, что солдаты стоят, как ни в чем ни бывало внизу в конце лестничного марша. Я спустился и первого стоящего солдата схватил за бушлат и потащил за собой. Поднявшись наверх, я глянул, солдаты гуськом двигались за мной. Поднялся, смотрю, нет ли боевиков рядом, никого. Нужно пробегать, думаю, смотрю, сзади опять никого. Спускаюсь третий раз, чуть не волоком вытаскиваю их оттуда и вот таким методом мы вышли из подвала.

Мы вошли в какую-то комнату, слышу стрельба уже реже, тише. И вот когда мы выбегаем туда, по-моему, в зал ожидания в большую комнату 2-х этажной части здания, чтобы пройти туда, в эти двери, что на пути , смотрю, там баррикады наложены и сидят 2 пулемётчика и я туда-то к ним прыгаю.

Один мне ещё говорит «если бы не твой шлем [танкистский шлемофон], мы бы вас положили», то есть они уже конкретно эту часть вокзала отрезали, ждали боевиков, вот-вот уже должны были зайти уже с этой стороны и мы тут из подвала выскочили и на наших вышли, вот так.

Для меня эти слова почти ничего не значили, т.е. мне было совсем не до них. Ну мы начали, ты справа прикрываешь. ты слева, ты коридор делаешь.

Выскочили из вокзала. За нами были раскрыты двухстворчатые двери, которые выходили на ж.д. путь и в них по одному, отстреливаясь по сторонам, солдаты выбегали из ж.д. линию.

Тогда из подвала все-таки вышли не все, побоялся выходить. Азат Боянов, танкист, когда мы все ушли из вокзала, он спрятался в подвале в вентиляционную трубу «вытяжку», его занесут в список пропавших без вести, в убитых не числится.

Через месяц после выхода, я случайно встретился с ним, и он расскажет мне, что после ухода нас с вокзала, боевики зайдут в вокзал, раненых будут добивать, потом на привокзальной площади устроят праздничный фейерверк, по поводу провала штурма. Он выждет там несколько часов, а когда все успокоится, он потихоньку начнет выбираться из вокзала, и скажет мне спасибо за то, что был свидетелем моего разговора с местными жителями, которые говорили мне как лучше уйти из города.

Выйдя из вокзала он пошёл по ж.д. полотну и, вроде набрел на каких то десантников к которым и прибился.

Было темно, но всё горело огнём, и там была небольшая как бетонка перед асфальтом и путями. Она метров на 30 вдоль путей просматривалась, а уже далее темно было. Нам нужно было вдоль железки этих 30 метров проскочить, в сторону парка. Когда пробежали это расстояние, была ещё команда прикрывать, по сторонам стрелять.

Ещё рядом с вокзалом было какое-то здание недостроенное кирпичное. Вот я рядом с этим зданием лежал, там ещё был, огораживал, какой-то забор бетонный, вот возле этого забора я и лёг, как баррикада там какая-то была. Я стрелял в сторону «Дома Павлова», там ещё рядом какой-то гранатомётчик лежал ещё, он с гранатомёта бил, а я стрелял с автомата.

Гранатомётчик рядом лежит, ещё лупит один за другим, говорю — береги снаряды, а он только успевает их насаживать и как даст туда, я ему: «Да перестань ты, придержи маленько, нам ещё выходить», хлестал он по дому Павлова, я то понимаю, бьёт-то он не по целям, даже не метит, бьёт. Уже 2 или 3 осталось стрелы, я говорю: «Да прибереги ты, осталось-то совсем мало, млять, пригодится нам ещё их бить», я же не знал, что они нас отпустят-то, думал, за нами пойдут! Думал, всю дорогу будем от них отбиваться, пока не выйдем из этого города. Я прикрывал, пока все не выйдут.

Наблюдал в сторону «дома Павлова», едва услышал, что кто-то меня зовёт, Денис, Денис, когда я посмотрел, в двух метрах от меня был какой-то автоматчик, пригляделся — танкист, я узнал его — это был Исаев Иван он тоже «Тоцкий», мы не виделись примерно с неделю, потому что были на разных танках, он ещё «р» не выговаривал, я подскочил к нему и спросил у Ивана патронов.

Иван мне достал две пачки патронов из кармана танкача, я забрал патроны в, этот момент к нам подскочил пехотинец гранатометчик и выстрелил по «дому Павлова», на этом мы расстались и больше с Иваном Исаевым не встречались. Иван погибнет при отходе. Его найдут спустя некоторое время без ног…

Потом Суфрадзе, когда приехал к нам в Червлёную, он что-то начал говорить, вот типа, они в Грозном технику подбитую собирали и раненных обсматривали обзванивали и вот он когда приехал, мне говорит, что Исаева Ивана нашли, говорит, ног нет, туловище одно и нашли Пашу Дудырева, тоже мёртвый, обгоревший, на танке лежал.

Когда вышла основная часть, а может и все солдаты, мы двинули из города по ж.д. полотну. Савин с нами прям и уходил, вроде. Я БМП вообще не видел, но я когда находился в вокзале кто-то из пацанов сказал, что мол вроде сейчас БМП отправляют. БМП, говорит, отправляют, раненных забрали всех туда, кого можно, говорит, прилепили белые флаги, красные кресты нарисовали, ну может быть и рисовали, вот якобы их отправили, но их неподалёку от вокзала и хлестанули, говорили так, и всех перебили, но это как я слышал, правда, нет, не знаю.

Когда пошли по железке, я помню, что впереди шёл танк, и на нем было много раненых, еле плёлся, мы за ним шли, он не стрелял ни по кому, просто шёл, за ним ещё бочка какая-то плелась [прим : видимо те самые баки, что не сняли перед штурмом]. Преследования за нами не было, на обочине мы наткнулись на две БМП брошенные или БТР, на вид они были целые, я залез в десант, там горело освещение, никого не было, ни раненных, ни убитых.

Я быстро поискал патроны, думал авось кто забыл ящичек, просто у всех проблема была, патроны-патроны, ничего не нашел и вылез из БМП. На вид они вроде как даже и не подбитые были.

Так тихонько мы дошли до края города, перебежками, кто ползком, кто как, танк заглох, и мы сняли раненых с танка. Потом я подхожу. Лежит вот этот офицер [Аденин] и вокруг него стоят солдаты, там стоял Суфрадзе, я точно помню. Команда такая, положить его на автоматы и понести.

Я считай, шёл самым последним, я взял этого Аденина, положил на свой автомат, мы его подняли, он был очень тяжёлый. Мы танк бросили и пошли в сады. Шла пехота рядом, вроде как нас обгоняла, 3-4, может с десяток-два, касок, я их прошу, подмените, кто-нибудь, ноги подкашиваются, салага, 19 лет, а он очень тяжёлый, плюс еды не было, от перепуга до страха, хоть бы кто посмотрел в мою сторону, ни один, все за свою жопу, блядь. И эти каски как шлёпали вперёд, так они нас обогнали и дальше пошлёпали.

Потом мы в гору поднимались с этим раненным по садам, мы его не хотели бросить, ну было такое, мы его положим, отдохнём, посидим-посидим, потом опять берём и опять тащим, потом пронесём, снова положим, потом далее пойдём. Танк был брошен, не сориентируюсь, ну нам нужно было уходить в гору.

Но танк шёл — это точно, впереди, шёл еле-еле и мы еле-еле. Суфрадзе со мной нёс, мы с ним лицо в лицо были. У Аденина было ранение обеих стоп, когда перекуривали, кто-то из офицеров сказал «две ноги перебиты», сам-то не рассматривал, не до того было.

Так мы поднялись на возвышенность, и город оказался внизу. Мы остановились, и я видел, как полыхал город, как в центре города множество трассирующих пуль улетали в ночное небо, это, наверно, и был фейерверк, о котором мне потом расскажет танкист Боянов. Напротив нас располагалась какая-то гора, и по ней вниз спускались в город какие-то боевые машины.

От усталости мне захотелось просто закрыть глаза, и немного прилечь на снег, и я отключился, придя в чувство от холода, я открыл глаза и поднялся, правая сторона моего бушлата застыла ледяной коркой, я испугался и подумал, что воспаления легких мне обеспечено, этого мне совсем не хотелась. Мы не знали, сколько нам предстояло блуждать, никто не знал. Посчитались, 142 человека вышло.

Когда вернулась разведка, она доложила, что впереди находится блок-пост наших войск, к счастью у них был БТР, он подъехал к нам, и мы погрузили всех раненых на него. Вскоре он их увез. Мы дождались рассвета и двинулись, не знаю куда, по какому-то полю, мы шли очень долго, ноги не передвигались, на поле была сплошная глина.

Прапорщик медроты заставил меня нести свой бронежилет. Мы ещё пулемет с танка несли, какой-то нам дали, тяжело, а тут ещё он свой бронник.

Так мы прошли несколько километров, и наткнулись на какой-то дудаевский укреп район, там было очень много скрытых землянок, они были профессионально вырыты, с воздуха не увидеть.

Мы посчитали, что эти землянки боевиков и что они ушли отсюда совсем недавно, был оставлен дня 2 как. Совсем небольшие лазы были, спускаешься, а там землянка. По штукам 3-4-м я полазил, но их там было больше 10 штук.

Потом откуда-то появилась БМП, и часть солдат и офицеров забрались на броню, также туда забрался и тот прапорщик из медроты и тогда он забрал с меня свой бронежилет. БМП понемногу вывозила личный состав бригады к месту дислокации, где стояли палатки, там нам оказали первую мед помощь.

Через несколько дней нас вывезли в Моздок. Там, через некоторое время, нам предоставили новые танки, произошло пополнение танкового батальона.

Приблизительно 20 января 1995 года, перейдя на танках через перевал, мы прибыли в аэропорт «Северный» города Грозного, для получения нового боевого задания.

В Чечне я прослужил почти пол года, участвовал в операциях по разоружению незаконных вооруженных бандформирования в Чеченской республике, но в такие страшные сражения больше не попадал.

Когда наша бригада, выходила из Чечни, и мы производили погрузку бронетехники на ж.д. платформы станции Червлёная-Узловая, Сев. Кав. ж.д., то на перекуре, я услышал, как один пехотинец рассказывал, что он был 1.01.1995г. в окружении на ж.д. вокзале, и что боевики кинули гранату в комнату, где он находился с другими солдатами.

— Хорошо, что какой то танкист не растерялся, схватил гранату и выкинул ее обратно.

Я стоял от него в двух шагах, и смотрел на его встревоженное от рассказа лицо. Я понял, что этот боец был со мной тогда, в той комнате на вокзале, но ни он меня в лицо не знает, ни я его не знаю. Дослушав его рассказ, я молча отошел в сторону к своему танку.

В мае 1995 года я был уволен в запас из рядов Российской Армии по окончанию срока службы по призыву.

За тот подвиг с гранатой я получу медаль А. Суворова спустя 9 лет после службы, причём, бороться за её получение пришлось сложнее, чем ее заработать.

Наводчик Т-72 рядовой Денис Шачнев.

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

«Мы возьмем Грозный за два часа одним парашютно-десантным полком». П. Грачев

«Несчастна та страна, которая нуждается в героях». Б. Брехт

В этом очерке о начале первой чеченской войны, о штурме Грозного не будет подлинных имен и фамилий. Не только из соображений безопасности героев очерка, которые продолжают служить, но и потому, что их военная судьба – капля в море, и капли эти похожи. В них отражен лик настоящей войны, ведь «истина не страдает от того, что кто-либо ее не признает», как сказал Шиллер.

Штурм, неразбериха, нехватка боеприпасов и питания – это только видимая часть айсберга. А ведь потом для участников войны были годы непризнания, годы забвения. Многие не носили награды, полученные на той войне, которую и войной не называют до сих пор – норовят назвать обтекаемым словом «кампания». «Но истина не страдает…»

Они воевали, попадали в плен, гибли… Там была дружба, там было и предательство, там было геройство, но была и трусость. Всему на войне нашлось место. Но многим из тех, кто оставил на войне часть своей жизни, не нашлось места в мирной жизни Родины, по приказу которой они проливали кровь и погибали…

Они стали старше, но в душе остались теми же. Из памяти никакое всемогущее время не смогло вытравить те страшные, трагические дни…

НА ШТУРМ!

Декабрь 1994 года.

В грязном котловане стояли орудия, земля содрогалась от беспрерывной череды залпов, съеживалась и осыпалась комками со стен котлована. Били по Грозному.

Рядовой-срочник Алексей Шаров, как машина, только успевал подавать снаряды. От мельтешения, грохота и едкой гари он потерял счет времени, ни о чем не думал, словно всю жизнь только и таскал прохладные и гладкие снаряды. Ладони горели от их тяжести и металлической холодности.

Пальцы не сгибались и не слушались, и Алексей не почувствовал, как к обтекаемому телу снаряда прилипла бечевка. Из-за нее снаряд застрял в стволе орудия. Не проталкивался дальше и не вытаскивался обратно. В отчаянной борьбе с этой подлой веревкой и застал Алексея командир. Приговор был коротким:

– За выведенное из строя орудие на передовую!

Алексей швырнул свой вещмешок и связанные между собой кирзачи в люк БМД и сам полез следом, широкоплечий, плотный, в растоптанных, почти черных от сырости валенках. Никого из своих нынешних соседей по десантному отсеку БМД он не знал.

На БМД они ворвались в самое пекло. Лупили и свои, и «духи». Вокруг кричали, визжали. Была полная неразбериха.

Бойцы метнулись в ближайший четырехэтажный дом. Бежали, перескакивая через трупы. Лица некоторых убитых были прикрыты платками, обрывками ткани… Так местные обозначали своих.

Восемь человек вместе с Алексеем засели на первом этаже. Они стреляли из автоматов, присев у подоконника и выставив руку с АК в окно. От такой стрельбы было мало толка. Зато по восемь рожков бойцы расстреляли в мгновение.

На этой улице бой стихал. Он оглушающими волнами бился где-то впереди и по сторонам. Огневой и взрывной, этот океан то уносил звуки боя, то возвращал их на новом валу и с новой силой.

На первом этаже дома в живых остались четверо. Один из убитых, растерзанный взрывом собственной гранаты, лежал в углу – он уронил «эфку» себе под ноги.

Потом приехал «Урал», и в него бойцы стали закидывать трупы с обочин. Тех, с накрытыми лицами, оставляли – своих местные похоронят.

К трупам Алексей почти привык, если к этому вообще можно привыкнуть. Когда он со своим артдивизионом был еще в котловане и обслуживал орудие, туда тоже привозили трупы, и тогда впервые ему пришлось грузить их в вертушки…

Оставшихся бойцов командир собрал, и они выдвинулись дальше по улице, ближе к морпехам. Заняли очередной дом. Солдаты разбежались по комнатам, воспользовавшись затишьем. Они искали обувь и чистую одежду. Их съедали заживо бельевые вши. Алексей нашел себе кроссовки, стал их надевать, но тут же на него накинулся командир:

– Ты что делаешь?! Где твои кирзачи?

– В бээмдэшке остались, – буркнул себе под нос Алексей. – А в валенках ходить не могу. В них песок забился, они сорок второго размера стали, а у меня сорок пятый. Попробуй сам так походи! У меня все ноги в крови, и портянки эти… километровые…

Волна боя нарастала, становилась все гуще и насыщеннее, приближалась к зданию бывшей пекарни, где находились Алексей и другие бойцы.

Артиллерия била по своим. Связи не было. Чтобы хоть как-то ее наладить и передать координаты, командир под пулями загнал радиста на дерево. Там рация заработала. Координаты передали, но артиллерия, стоявшая за двенадцать километров от города, все равно лупила по своим…

Дня через три продвинулись в глубь города. Бой то затихал, то вспыхивал с новой силой. Но стрельба и грохот взрывов почти не прекращались. Неожиданная тишина не приносила облегчения и успокоения, наоборот, вселяла тревогу.

В одном из домов в несколько подъездов пришлось заночевать.

Солдаты нашли матрасы и подушки. Трупы из коридоров и комнат вынесли на улицу.

Ночью командир приказал Алексею пойти вместе с ним в соседние подъезды проверить посты. Под ногами хрустели обломки штукатурки, кирпича, осколки бутылок и ампул.

– Стой! Кто идет? – Из-под лестницы высунулась голова солдата.

На первом этаже было только двое бойцов.

– Где третий? – спросил командир.

– Наверху бродит. Ищет что-то, – пожал плечами солдат. Алексей с командиром поднялись по лестнице.

На последнем этаже в одной из квартир раздался шорох. Командир распахнул первую дверь и тут же захлопнул ее, отскочив в сторону. Алексей тоже услышал характерный щелчок. Из щели под дверью вместе с взрывом ударил слепящий свет, и сразу стало оглушающе темно и тихо, только шуршала осыпающаяся с потолка штукатурка.

– Испугался шагов, – догадался командир. – Чеку вырвал, а потом увидел нас и гранату не кинул…

Шли дни. Алексею было совершенно безразлично, возьмут город или нет. Он уже пообвык. Воевать большинство срочников учились в бою, и за каждый урок война брала дорогую плату. «Двухсотых» не успевали вывозить из города.

В начале наступления еще хоть как-то солдат кормили, а потом с едой стало совсем плохо. Варили в котелках всякую живность, какую удавалось поймать в городе.

Однажды он стоял на посту, а его товарищи притащили старую лошадь, убитую снарядом. Ноги от туши отрезали и стали варить. Алексей еле отстоял положенные четыре часа и бросился к котлу. Вонзился зубами в кусок, как будто деревянный стол надкусил, чуть зубы не переломал. Бросил ногу. Заметил, что в стороне бойцы над чем-то колдуют, пилят что-то. Оказалось, что в ближайшем грязном болотце они обнаружили каких-то черепах. Панцири пилили на пепельницы, а самих черепах пытались варить. Алексей попробовал это мутное варево, его чуть не стошнило…

С голодом Алексей был знаком еще по Пскову, где проходил курс молодого бойца. За пятьдесят дней КМБ он потерял несколько десятков килограммов. Свой гвардейский значок солдаты меняли на буханку хлеба, собирали в лесу грибы. Из двенадцати призывников, земляков Алексея, десять сбежали. Алексея положили в госпиталь с дистрофией, подлечили и отправили в Чечню…

Потом с питанием в Грозном стало чуть получше. В один из дней Алексея с Серегой и Димкой отрядили на «Урале» съездить на склад за провизией.

Выехали поздно. Загрузились на складе, и пришлось здесь же переночевать – наступил комендантский час. Ночью Димка, ничего не сказав товарищам, изнемогая от голода, пошел на склад. Дверь там была открыта.

Алексей услышал выстрел, позвал Димку, но тот не откликнулся. Раненный в бедро часовыми со склада, истекая кровью, он лежал по другую сторону забора, так что Алексей не мог его видеть. Там, под забором, Димка и умер.

Утром Алексей и Сергей возвращались к своим, ломая голову над тем, куда подевался Димка. По дороге они нарвались на засаду. По ним выстрелили из гранатомета. Раненый Серега все-таки ухитрился заехать за спасительную стену дома и потерял сознание.

Проводились зачистки в городе. В развалинах и в пустых, уцелевших домах прятались боевики. В частном доме в пригороде, пустовавшем, как и многие дома, солдаты нашли три двухсотлитровые бочки меда. Сколько могли, унесли с собой. А вернувшись в дом, где базировались, рассказали другим бойцам о сладкой находке. Те тоже пошли за медом и не вернулись.

Через несколько часов вместе с командиром пошли их искать. Алексей хорошо запомнил улицу и решетчатый забор. На острие забора висела отрезанная голова одного из пропавших. А еще двоих солдат так и не нашли.

Алексею и другим солдатам в 1994 году было по восемнадцать-девятнадцать лет…

Чеченцы бежали навстречу милиционерам. Кричали, плакали.

– Нас грабят! Помогите!

Следом из их дома вышли два солдата, лет по девятнадцать, с банками компота в руках. И услышали грозное:

– Руки вверх!

Испуганные, они подняли руки. Банки разбились, разлетелись по асфальту консервированные персики и яблоки. На фрукты налипла пыль.

Через полчаса солдаты сидели в комендатуре перед полковником милиции, которому за сорок, у которого дома жена и взрослая дочь. Солдаты-мародеры плакали, размазывая слезы по щекам.

– Мы есть хотели…

Полковник смотрел на них и думал, зачем ему все это? По приказу ловить мародеров – таких вот пацанов, а вечером на неудобной койке прислушиваться к шорохам и боятся, что в палатку подбросят гранату, в отместку, как обещали свои же солдаты.

В один из дней к полковнику поступила информация, что за школой, в поле, трупы. Тела и наших солдат, и боевиков. По всему полю. Водитель вышел из машины, увидел все это, пошатнулся и зашептал:

– Ребята, все, все, поехали отсюда, – сел на заднее сиденье и судорожно стал искать руль, чтобы поскорее уехать…

Вызвали следственную группу и отправили тела на экспертизу, чтобы потом их можно было похоронить по-человечески.

НАШИ ФЛАГИ НАД ГОРОДОМ

Российский и Андреевский флаги над крышей разрушенного президентского дворца. К концу штурма Грозного уже и сил чему-то радоваться не осталось. Конечно, армейцам досталось больше всего, но и внутренние войска во время боев за город потрепало изрядно.

Флаги, как апогей происходившему, взметнулись над городом. Может, для кого-то флаг – это кусок ткани, а солдаты и офицеры за флагом видели своих товарищей, погибших и раненых, тех, кто не увидел, как стяги полощут в дымном зареве над поверженным дворцом.

Старлею внутренних войск и его бойцам приказали заминировать подходы к знаменам, чтобы «духи» ночью их не сдернули. Слишком много дней, крови и пота понадобилось, чтобы их установить.

Старлей с бойцами заминировали верхние этажи дворца Дудаева, а для пущей надежности взорвали лестничные марши. Флаги были в безопасности.

Командир поставил еще одну задачу – взорвать все проходы и лазейки, которые вели в подвал. А подвал – это два или три этажа, уходящие под землю. Старлей было сунулся туда, но далеко не пошел и людьми решил не рисковать – темнота хоть глаз выколи, и наверняка каждый клочок заминирован.

И в этой темноте вдруг мелькнул огонек свечи. Кто-то шел по подземному коридору навстречу саперам. Бойцы заняли оборону. Через несколько секунд подземный житель был схвачен.

Оказалось, что он почти целый месяц жил под дворцом, укрывался там от бомбежек. Этот чеченец предлагал провести саперов по безопасному пути в глубь подвала, обещал показать, где находятся боеприпасы, оружие и запасы еды.

Но старлей осмотрительно отказался, а чумазого чеченца сдал милиционерам. Мало ли куда заведет этот «Сусанин»!

На месте электростанции дворца была воронка от авиабомбы. В осыпавшихся стенках виднелись ходы, ведущие в подвалы дворца.

– Надо бы завалить эту лазейку, – решил старлей.

Взгляд его упал на огромный неразорвавшийся снаряд… Поднять его оказалось делом трудным. Вчетвером не осилили, позвали еще бойцов.

Старлей установил снаряд в воронке, поставил накладной заряд, но, видно, мало взрывчатки положил – снаряд не взорвался. Тогда увеличил заряд, а подчиненные старлея собрали вокруг все невзорвавшиеся боеприпасы и обложили ими снаряд. Спрятались за стеной.

Взрыв получился такой силы, что с крыши дворца посыпались плиты и штукатурка.

– Ну, теперь порядок, – потер руки старлей.

Но когда он, отряхиваясь, вышел из укрытия, то увидел, что вместо прежней воронки зияла другая, раза в два больше первой. И подземные ходы открылись еще капитальнее. Пришлось попотеть, сплетая паутину из растяжек в образовавшейся огромной воронке, чтобы никто из подвалов дворца больше не вышел.

…Разрушенный город, казалось, целиком был занят войсками. Блокпосты, армейские палатки, тяжелая техника. Днем город едва заметно пульсировал скрытой жизнью, а ночью начинал бешено колотиться беспорядочными автоматными очередями и вспухать взрывами. Город болел войной.

Но над Грозным взвились и не опускались флаги – Российский и Андреевский.

Измученные бойцы и офицеры смотрели на эти два флага, и каждый вспоминал своё – бои, искореженные тела друзей, которые иногда невозможно было похоронить, свой страх. Помнили о том, что их матери седеют молодыми, представляли глаза жен, которые выискивали в телевизионных репортажах с войны родное лицо…

Но они взяли Грозный! Без радости, с полным опустошением от потерь, с разочарованием и с тягостным предчувствием, что эта война будет вечной.

Однако ни один из них даже в самом страшном сне не мог себе представить, что очень скоро будет Хасавюртовский договор, что Грозный сдадут бандитам и предадут не только тех, кто шел на штурм, – и живых, и павших, но и тех русских грозненцев, которые останутся без защиты и которых боевики будут вырезать потом целыми семьями.

Останутся без защиты и те чеченцы, которые бились против боевиков. Многие из них вынуждены будут перейти на сторону бандитов, чтобы выжить.

Но они взяли Грозный, чтобы через пять лет снова ринуться на штурм. Они не обсуждали целесообразность приказов, снова и снова теряли друзей, по нескольку раз контуженные, раненные, обожженные, возвращались на войну, чтобы спасти от верной гибели неопытных пацанов-срочников. И спасали, часто ценой собственной жизни…

Низкий поклон живым и вечная память павшим на той войне.

Ирина Дегтярева. Журнал «Братишка» №12, 2004

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

С полковником Кукариным Евгением Викторовичем судьба свела меня весной 1999 года под Кизляром. В ту пору он, офицер Главкомата внутренних войск МВД России, был командирован в Дагестан, где по всей линии административной границы с Чечней нарастало напряже­ние: боевые столкновения следовали одно за другим. Я, обозреватель газеты «Щит и меч», освещая эти события, бывал на заставах и в под­разделениях, отбивавших дерзкие вылазки боевиков.

Особенно часто чеченцы устраивали провокации на окраине Кизля­ра, в районе Копайского гидроузла. За сутки до того, как я появил­ся на заставе, прикрывавшей гидроузел, она была подвергнута масси­рованному минометному удару. Ответ был адекватным. По чеченцам, помимо артиллерии, отработала российская вертушка. И выпускники диверсионных школ Хаттаба, сдававшие экзамены на границе Чечни и Дагестана, откатились в глубь своей территории зализывать раны.

На заставе, где держали оборону офицеры и бойцы внутренних войск, не было паники. Отразившая нападение военная молодежь была полна спокойствия и достоинства, которые появляются в человеке, добыв­шем победу в бою.

На заставе «Копайский гидроузел» я сразу обратил внимание на полковника с дерзкой смешинкой в умных, голубых глазах, легкого в движениях, плечистого, среднего роста. Он неторопливо, по-коман­дирски дотошно беседовал с офицерами, солдатами, ничего не записы­вая, все запоминая. Говорил просто, вопросы задавал со знанием де­ла. Вел себя доступно, как старший товарищ, командир-батя, к кото­рому всегда можно обратиться за советом, помощью и получить её без задержки и нареканий.

Тогда я ещё не знал, что там, где появлялся этот старший офи­цер-москвич, всегда разворачивались серьезные боевые действия.

Вот так, далеко от Москвы, на заставе, понесшей потери ранеными, я познакомился с человеком, который во второй чеченской кампании будет штурмовать Грозный, командуя группировкой «Восток», и поднимет российский флаг над многострадальной площадью «Минутка». За умелое, высокопрофессиональное руководство подразделениями и проявленное при этом мужество и героизм полковник Кукарин Евгений Викторович будет удостоен звания Героя Российской Федерации. Звезду Героя ему вручит в Кремле Верховный Главнокомандующий, Президент Российской Федерации Путин Владимир Владимирович.

В другой раз мы встретились, когда полковник Кукарин Е. В. уже был на должности заместителя командира Отряда милиции специально­го назначения «Рысь» ГУБОП СКМ МВД РФ. Его наработанный в годы ар­мейской службы и во внутренних войсках опыт понадобился на новом направлении — в точечных ударах по организованной преступности и терроризму.

Кукарин Евгений Викторович

Этот старший офицер умеет хранить государственные тайны. Только через семь лет после нашей первой встречи на окраине Кизляра я уз­нал, что появление Евгения Кукарина на заставе у Копайского гидро­узла было подготовкой к операции, которая нанесла чеченским боеви­кам серьезный урон.

Это Евгений Викторович спланировал операцию по уничтожению чеченского таможенного поста в районе дагестанского села Первомай­ское. Пост этот был логовом террористов, совершавших диверсионные выходы в сопредельный Дагестан,

Полковник Кукарин Е. В. начал воевать в 1999 году на севере Дагестана, участвовал в отражении отрядов Басаева в Рахате, Ансалте и Ботлихе. Вершиной его командирского успеха был победный штурм Грозного.

Когда по Центральному телевидению я увидел, как этот плотный, суворовского духа и роста полковник поднимает российский флаг над освобожденным Грозным, я разволновался, гордый за этого человека, любящего жизнь, победителя врагов Отечества, а по чувству юмора — Василия Теркина.

При нашей крайней встрече мне показалось, что Звезда Героя Рос­сии сделала Кукарина ещё проще, доступнее, расковала его, как лич­ность, обострив впечатления от войны и жизни.

В праздничные дни, когда Россия веселится, отдыхает, силовые структуры страны находятся на усилении, особенно спецподразделения ФСБ, МВД и армии.

В один из таких дней, после утреннего развода, мы с полковником Кукариным Евгением Викторовичем встретились в его рабочем помеще­нии заместителя командира ОМСН «Рысь». На стенах висели фотографии, в неполной мере отражавшие боевой путь хозяина кабинета. Вот фото двух российских танков, подбитых на горной чеченской дороге. Собровцы Норильска — сурового вида офицеры в спецснаряжении, с автоматами и снайперскими винтовками были сфотографированы на фоне развалин Грозного, а по низу фотографии легко читалось их уважительное обраще­ние к командиру группировки «Восток».

На письменном столе полковника милицейского спецподразделения стояла модель танка Т-80 — воспоминание о том, что выпускник Благовещенского высшего командного танкового училища Кукарин дол­гие годы жизни отдал бронетанковым войскам. Всё, что было в военной жизни полковника Кукарина Е. В., когда он стал заместителем команди­ра ОМСН «Рысь», теперь принадлежало не только ему, но и новому в его биографии боевому подразделению, с которым Евгений Викторович срод­нился заслуженно быстро. История — дело тонкое, великодержавное. Дета­ли истории быстро утрачиваются, растворяются в повседневности. Что­бы сохранить эти подробности в памяти, людям надо почаще встречать­ся, раз за разом вспоминать пройденное на дорогах войны.

Время, выбранное нами, располагало к разговору в подробностях. Дежурные отделения ОМСН отдыхали, а мы с полковником Кукариным гово­рили об его участии в штурме Грозного…

Сначала подразделения под командой полковника Кукарина шли через Старую Сунжу, потом их перебросили на восточное направление, перенацелив кукаринскую группировку в направлении площади «Минутка«.

Магическое, кровавое слово «Минутка»… Что такое «Минутка» — хорошо знают, воевавшие в Чечне. Так до первой войны называлось кафе на площади, трагически известной по количеству потерь в живой силе, которые понесли здесь российские войска. Площадь «Минутка»- народ­ное название, рожденное обстоятельствами войны.

В конце марта 1996 года я вылетел из Грозного в Центр погибших «Черным тюльпаном», сопровождая двух убитых собровцев — земляков. Печальный груз «200» я привез в 124-ю лабораторию, где меня встретил полковник медицин­ской службы, командированный в Ростов-на-Дону из Военно-Медицинской Академии г. Санкт-Петербурга.

Приняв от меня документы, он, сверхутом­ленный, спросил, где люди погибли? Я ответил: «На Минутке». И полков­ник с невыносимой болью сказал: «Ну, сколько вы будете с этой Минут­ки убитых возить?!»

«Минутка» всегда была важна в стратегическом смысле. Поэтому в первую и во вторую войну за неё сражались с особым ожесточением.

В первую чеченскую кампанию СОБР ГУОП участвовал в штурме Гроз­ного. Начальник СОБРа Крестьянинов Андрей Владимирович, в ту пору командир отделения, в январе 1995 года вместе с офицерами 45-го полка ВДВ, спецназа ГРУ и собровцами сводного отряда отбивал у врага «Кукурузу»- злосчастный семнадцатиэтажный дом, нависавший над рекой Сунжа, дворцом Дудаева, Совмином, Нефтяным институтом. С «Кукурузы» просматривался весь проспект Ленина, ведущий к «Минутке».

Во вторую войну с востока на Грозный наступал Кукарин Е.В., фронтовой опыт которого теперь был составной частью боевого опыта ОМСН «Рысь».
В нашем неторопливом разговоре я сразу обратил внимание, что он редко говорит «я», больше «мы», имея в виду своих боевых друзей, с которыми освобождал город.

Он был честен в перечне проблем, отдавал должное не только мужеству своих солдат, но и реально оценивал силу противника. Его обыкновенно фонтанирующее чувство юмора и самоиро­ния затихали при воспоминаниях о сложностях боевых будней. В рас­сказах о погибших преобладала скрытая горечь.

Сидевший передо мной боевой офицер в своей любви к артиллерии, минометам, в искусстве их применения, в суворовском уважении к российскому солдату был для меня легендарным капитаном Тушиным из романа «Война и мир»- только уже полковником, с академическим образованием, познавшим чудовищную криминально-террористическую войну.

Кукарин Евгений Викторович курил сигарету за сигаретой, и я его глазами видел Грозный, профессионально подготовленный чеченцем Масхадовым к обороне.

Во время нашего разговора в расположении Отряда милиции специального назначения телефон в рабочем кабинете Евгения Викторовича на мою удачу молчал.

Диктофон позволил сохранить подлинность интонации Кукарина. В своем рассказе о штурме Грозного он был по-солдатски щедр в подробностях. На такое способны только бывалые люди, которые даже не догадываются что их участие в войне, то есть в защите жизни, останется в истории.

Седьмого ноября 2006 года полковник Кукарин Евгений Викторович рассказал:

— В Чечню я, тогда начальник оперативного отдела штаба Группи­ровки Внутренних войск, и со мной десять офицеров прибыли в де­кабре 1999 года. Дорога на войну была короткой: от Моздока до Терс­кого хребта, где, помимо нас, разворачивался армейский командный пункт. Грозный визуально не наблюдался. Погода была паршивая: то туман, то низкие облака. Да он нам зримо, как на картине, и не нужен был. Мы были операторами командного пункта ВВ, и в нашу задачу не входил самостоятельный поиск огневых точек противника.

Нормальный оператор, он, когда читает сводку, смотрит на карту, слушает, что ему докладывают по телефону, обязан зримо представлять перед собой всю обстановку, анализировать, выдавать свои предложения — куда перебросить войска, какое направление усилить, где обойти противни­ка. Операторы — это мозг командного пункта, который собирает ин­формацию, обобщает, докладывает, вырабатывает предложения для при­нятия решения начальника штаба. Потом тот докладывает эти предло­жения командующему. Операторы ведут обстановку, постоянно осущест­вляя сбор информации. Я был начальником оперативного отдела: помимо сбора, анализа, подготовки предложений, мы постоянно оформля­ли карты для доклада начальника штаба — командующему.

Стандартные доклады утром, в обед и вечером при осложнении обста­новки отметались. Доклад немедленно: просто стучишься, заходишь. Карты велись круглосуточно: где войска, их положение, кто куда вы­шел, кто с кем взаимодействует. В этом кропотливом отслеживании бы­ла главная сложность нашей работы. Сложность была и в том, что офи­церы в оперативный отдел были назначены с разных округов, и по уров­ню своего образования на первом этапе их вживания в дело не могли работать в полную силу. Порой у человека отсутствовала необходимая система знаний.

Были такие ребята, с которыми мы в оперативном от­деле проводили занятия. Оставались после дежурств, собирались воз­ле карты, учили их, как правильно доложить информацию, чтобы не распыляться. Учили избегать лишнего. Командующему не надо расска­зывать, что водовозка проехала десять километров, доехала до куста, из-за которого вышли боевики. Мы должны докладывать — почему это произошло на этой дороге, когда случилось. В своих докладах мы обязаны были давать выжимки.

Когда мы приступили к работе на Хребте, чеченская группировка, ещё целехонькая, обладала большими силами и средствами. Мы её просто обжимали. Наши войска по хребтам двигались к Грозному. Шло планомерное отрезание города от предгорий. Главной задачей было окружить его, прекратить подпитку людьми, продуктами, боеприпасами. Разведчики оценивали количество защищающих Грозный боевиков цифрой свыше пяти тысяч подготовленных, умеющих воевать людей. Арабы и другие наемники держались отдельно. Даже чеченцам они особо не доверяли.

Но в каждом чеченском отряде были эмиссары Хаттаба или группы арабов, выполнявшие контрольные функции. Через них поступали денежные средства. Арабы в чеченских отрядах работа­ли, как идеологи. Внедряли идеологию по созданию Всемирного ислам­ского Халифата, где предполагалось только две нации: мусульмане и их рабы.

Арабы-эмиссары контролировали своевременность докладов руководству чеченской группировки.

Существовала и система управления: повоевали, вывели боевиков, свежих ввели. Состояние подразделений внимательно отслеживалось.

I

Российские войска обжимали чеченскую группировку, стратегическое положение и состояние духа которой, естественно, менялось в худшую сторону. Чеченцам тяжело было видеть себя окруженными, пусть даже и в городе, когда ты не можешь осуществить маневр силами, осуществить их переброску.
Неделю мы готовили командный пункт. Я уже доложил, что он готов к приему оперативного состава, к работе, как мне поступила команда спуститься «с бугра», найти группировку «Восток», что стояла под Сунжей и возглавить её. Сказали: «Прибыть, возглавить, организовать» …Ответ один: «Есть».

Шел процесс слаживания подразделений. В группировке «Восток» помимо внутренних войск, была большая группа ОМОН, СОБР. Предстояло действовать совместно. На первом этапе, когда входили в пригород Сунжа, предвиделось, что будет какое-то сопротивление, и в то время стояла задача — зачистить территорию без напрасных жертв с обеих сторон. В каждой наступающей группе планировались проводник; представители чеченской администрации для разъяснения местным жи­телям происходящего.

Зачистка, идем по улице. С нами представитель — чеченец. Он обращается к жителям:
— Предъявите дом к осмотру.

На первом этапе боевых действий в Грозном так и было.

Начальную часть Старой Сунжы, пригорода Грозного, мы практи­чески прошли без выстрелов, пока не подошли к третьему и четверто­му микрорайонам, Как только мы вышли на улицу Лермонтова, и до высотных домов осталось метров четыреста, тут во второй половине дня все и началось…

В составе группировки «Восток» была 33 бригада ВВ Паши Тишкова, 101 бригада ВВ Евгения Зубарева — тогда они были полковники — сейчас генералы. Много было подразделений милиции — порядка 800 человек. Передо мной стояла задача — состыковать штурмовые группы внутренних войск со штурмгруппами органов внутренних дел: собровца­ми, омоновцами, чтобы все работали слаженно. Сложности были разного порядка, в том числе психологического. Люди не знали друг — друга, а идут на такую задачу — штурм Грозного. Надо было пройти определен­ные стадии взаимодействия, тренировок, чтобы лучше узнать друг — друга. Таким образом, повышался уровень доверия.

СОБР и ОМОН видят — с кем имеют дело, мы, внутренние войска, тоже понимаем с кем имеем дело. Определились: какой настрой у личного состава. А настрой на штурм у народа был серьезный. Мы выложили макет населенного пункта, под­готовили карты, организовали взаимодействие, отработали сигналы: как, в каких случаях действовать, как поступать при осложнении обстановки, были назначены старшие штурмовых групп от милиции, внутренних войск, их заместители. Все мы отработали на макете. Вы­езжали на рекогносцировку поближе к Сунже: кто, как пойдет, где раз­местить для огневой поддержки минометные батареи. В это время Грозный был уже заблокирован, по узлам обороны противника велся обстрел, подавлялись выявленные огневые точки.

Макет, сослуживший нам великую службу, готовили командиры бри­гад, офицеры управления, начальники штабов. Как готовился макет населенного пункта, назначенного для штурма? Распилили на чурочки березку. Вот это домик, это улочка… Вся география Старой Сунжи была выложена из подручных средств. Постарались солдаты. Это была наша обычная жизнь. Мы все привели к нормальному бою. Мы пошли в атаку не на «ура». Дескать, шапками закидаем. Были проведены заня­тия. ОМОН Питера провел учебные стрельбы из подствольных гранатоме­тов.

Если говорить о возможности командному составу отдохнуть, то я исходил из понятия: не имеющий времени на сон командир — это ЧП.

Во время боя он может рухнуть без сил в любой момент. А к войне на­до относиться философически. Конечно, мы спали мало, но… спали. В период подготовки к штурму людям давали отдохнуть, даже бани орга­низовывали. Во всех бригадах создали запасы нательного белья. Во время интенсивного огневого воздействия перед Новым 2000-м Годом тоже организовали баню — все в группировке вымылись. Война войной, но солдат и офицер должны иметь человеческий облик.

Мы находились не на Великой Отечественной войне, где требовали: «Ни шагу назад!» Никто нам на этот раз не говорил». Взять Грозный к такому-то числу!». Но давление сверху чувствовалось. Рекомендова­ли поспешать. Да и понятно почему… Штурм Грозного был единым за­мыслом войны. Мы, участники его реализации, не могли действовать каждый со своей колокольни, и кто-то на севере, я на востоке оцени­вать все происходящее самостоятельно. Во-первых, информация доводи­лась до меня только в части меня касающейся. Общий замысел всей операции нам не раскрывался.

…Как только мы вышли на улицу Лермонтова, резко возросло сопротив­ление боевиков: пошел обстрел минометами, заработали чеченские снай­пера, гранатометчики, пулеметчики. Наше положение осложняло то, что в этом микрорайоне улицы были непараллельны. По параллельным улицам возможно скрытное продвижение. Эти улицы в пригороде Грозного мы прошли нормально. Когда вышли на продольные, то сразу понесли по­тери. Ранило исполняющего обязанности командира 33-й бригады пол­ковника Никольского. Его эвакуировали.

Пришлось занять этот рубеж, рассредоточиться, закрыть всю линию с поля от парников. Стали готовить огневые точки, оседлав все клю­чевые, выгодные угловые дома. Мы рассредоточились от реки Сунжа до парников. Получилась дуга.

101-ю бригаду по ровному полю не стали пускать. Она зарылась в землю. В радиоэфире чечены вели себя, как обычно. Прослушивали нас, но это был не 1995 год. В эту кампанию ничего секретного им не обломалось. Какие-то обычные разговоры без кодировки, без скрытого управления они могли послушать и все. Кодировочку мы меняли перио­дически.

Против нас стоял какой-то Джамаат, 2-й Ингушский полк, группа «Кандагар», подразделения арабов. Солидные силы.

Были сведения, что боевики хотят вырваться из города через Сунжу. Вариант для отхода в горы обычный: и ближе, и местность поз­воляет, далее на Аргун, Джалку, Гудермес, а потом раствориться в ле­сах. Данные об отходе поступали серьезные. Несколько попыток проры­ва через Сунжу чеченцы сделали. Зондировали, как мы себя чувствуем.

Конечно, не было у меня никаких беспилотных самолетов. Разведдан­ные по нашему направлению мы получали от генерал-лейтенанта Булга­кова, командующего Особой группировкой района Грозный. Он от Минис­терства обороны непосредственно руководил всеми, кто штурмовал Гроз­ный. За солидное, узнаваемое по радиостанции рычание Булгакова в офицерской среде уважительно называли Ширханом. Голос у него специ­фический, с замечательной командирской интонацией. Заслушаешься.

Булгакову надо отдать должное. У него огромный опыт. Прошел Афганистан, первую чеченскую войну. Он реально представлял, с чем нам придется столкнуться. Это очень подготовленный командир. С ним приятно было общаться. Он все понимал. Мы приезжали к нему на Ханкалу, говорили: «Товарищ генерал, у меня вот так обстановка скла­дывается… «Все, давай, наращивай, — говорил в ответ, — продавли­вай». Не было такого: «Штыки примкнуть и в психическую атаку!» Старался помогать всем, что у него из средств и сил было.

Нам принесли данные, что за третьим, четвертым микрорайонами парковая зона и в ней скопление арабов, которые разбили там свой лагерь. Я доложил генералу, что у меня нет адекватных средств воз­действия — не достаю до арабов минометным огнем. Через десять — пятнадцать минут пошло воздействие на противника. Булгаков нанес удар Градами. У него были тяжелые батареи «Мста», реактивные дивизионы. Его реакция на нашу просьбу была мгновенной. На севере Груднов столкнулся с трудностями и попросил поддержку. Булгаков помог.

Не было такого, как в первую чеченскую войну: дескать, вы с одного ведомства, мы с другого, станьте в очередь, ковыряйтесь сами. Министерство обороны и МВД в 1999 — 2000 г. г. работали вмес­те, выполняя одну задачу. В этом и есть новая главная особенность второй кампании. Не было разногласий между офицерами армии, МВД и внутренних войск. Трудились на один результат, от которого зависело выполнение задачи.

Кому-то тяжелее приходилось, другим чуть легче. В общем, кому как на роду написано. В Бога я не верю, а крес­тик ношу. Верно, есть что-то. Как оно называется — не знаю. Но над каждым человеком это неизвестное, властное, судьбоносное есть. И ведет человека по жизни. Руководит твоими действиями.

Когда мы непосредственно встали на Лермонтова — этой огненной улице, первое время спать пришлось по часу, два в сутки, потому что ночные вылазки боевиков стали постоянными. Это были их провер­ки, как мы себя чувствуем, как закрепились. Их попытки проскочить, просочиться ночью лишили нас, командиров, сна.

Надо отдать должное службе тыла: мы не испытывали недостатка в боеприпасах, специальных средствах. А по боеприпасам к миноме­там у нас был большой расход. У меня было две батареи 120 мм минометов и одна 82 мм. Они день и ночь работали по выявленным и разведанным целям, по данным, которые давали перебежчики. Сдавши­еся в плен боевики говорили: «Здесь и там они сидят». Мы засекали, наносили на карты и старательно отрабатывали по целям. Так работа­ли минометчики 101-й и 33-й бригад ВВ. Некоторые из них должны были уволиться в запас непосредственно перед штурмом Грозного. Жизнь не остановишь.

Но надо отдать должное офицерам, которые про­вели с пацанами работу: Больше других командиру дивизиона, который потом погиб в селе Комсомольское. Дембеля остались не только на на­чало штурма. Они воевали до последнего дня, пока мы не вышли из взятого города. Я бывал на батареях. Как не побывать у бойцов тем, кто войной руководит.

Геройские ребята: замызганные, грязные — одни зубы белые, но минометы чистые. Позиции подготовленные. Что ещё надо? Двадцати — девятнадцатилетние мальчишки, а работали очень хо­рошо. Я не помню ни одного накрытия, удара по своим. Чтобы они стрельнули, как попало — лишь бы выстрелить. Все, как в копейку. Про­сишь минометчиков: «Вот сюда надо» — и настолько четкое попадание. Конечно, это заслуга офицеров. Ведь стреляет офицер, а не ми­номет.

У чеченцев тоже работали минометы, осколки 82-х мм мин пада­ли рядом с нами. Боевики вели обстрелы наших позиций. В первый день штурма нас накрыли с 82-х миллиметровых. Видимо эти места были пристреляны заранее, просто ждали, когда мы выйдем на рубежи. Мы по­нимали, что столкнемся с боевиками лоб в лоб. Если в начале Старой Сунжи люди находились в домах, то по мере приближения к городской черте, к первым высоткам, жителей в домах практически не было.

Это был первый знак, что здесь что-то произойдет, надо ждать. И когда мы продвинулись в глубину, приблизились к боевикам непосредствен­но, они получили возможность применить минометы. Своих чеченцев в частном секторе они теперь зацепить не могли. А по нам с полным удовольствием могли отработать.

Чеченские снайперы вели огонь постоянно. Это были снайпера без всякой натяжки. Стреляли очень неплохо. Был случай, когда мы попыта­лись вытащить нашего снайпера, убитого на нейтралке. Боевая машина пехоты вышла из частного сектора, где-то за двести метров до высо­ток, буквально через пять минут у БМП-2 ни одного целого прибора не осталось: ни одной фары, ни одного подфарника. Даже башню зак­линили — пуля попала под погон. Настолько боевики плотный, точный огонь вели, что эта БМП просто пришла в негодность. В тот раз тело своего снайпера мы не забрали. Потом мы все равно его вытащили — парня с 33-й бригады внутренних войск. Его смерть была разгильдяйством…

Два контрактника решили проверить в деле снайперскую винтов­ку. Поскольку в частном секторе сильно не развернешься, они вдво­ем, наивно посчитав, что война как бы спокойная, решили выдвинуть­ся на окраину микрорайона, чтобы пострелять по высоткам. В результа­те, как только контрактники вышли на ровное место, классически прошло первое поражение — по ногам.

Один начинает кричать, вто­рой стал метаться. Он не имел разгрузки, поэтому набил патроны в карманы ХБ. Ему тоже стреляли в ноги, но попали в карман, где лежали патроны. Пуля срикошетила — это и спасло парня. Слабость экипировки сберегла ему жизнь. И с криком: «Надо друга вытаскивать!» — он вер­нулся в расположение. Вытащить штатного снайпера не получилось. Огонь был настолько плотный. А лежал он очень близко к противнику.

Мы с улицы Лермонтова так дальше и не продвинулись. Если бы мы разбились на штурмовые группы и пошли продольными улицами в направлении высоток, то стали бы лакомым куском для боевиков. Наши группы по пятнадцать-двадцать человек просто уничтожались бы. Исходя из обстановки, при поступлении данных о планируемом проры­ве чеченцев, мы были вынуждены закрепиться, создать жесткий ру­беж обороны, который потом по приказу генерала Булгакова переда­ли армейцам, обладающим большими силами и средствами. Нас, груп­пировку МВД, отвели на день отдыха.

Нас отвели и тут произошли трагические события в городе Аргун. Шла передислокация армейцев и подразделений внутренних войск. Нара­щивалась группировка: подтягивались силы из Гудермеса. На Аргун шла колонна. Перевозились тылы. Из засады напали боевики. Под огонь попал «Урал» 33-й бригады ВВ. В эфире была запрошена помощь.

Мы сразу выделили туда усиленный взвод: три БМП — пятнадцать человек десанта. На каждую БМП посадили по офицеру. Мы точно не знали, где «Урал», но нам сказали, что он обстрелян и его с людьми надо вытаскивать. Я туда отправил людей. На броне пошел заместитель командира батальона Никита Геннадьевич Кульков. Он получил Героя России посмертно.

Я ему категорически запретил входить в город! Ну на трех БМП — куда? По данным разведки в Аргуне в этот момент находилось 200-300 чеченских боевиков. Ведя атаку, они сковали действия местной чеченской милиции, заблокировали пункты дислокации приданных сил. Хозяйничали в городе, к вокзалу пошли.

Когда наши парни из 33-й бригады подошли к мосту на въезде в Аргун, к ним навстречу выехал военный комендант, сказал: «Ребята, надо помогать! Там наши гибнут!» И Кульков принял решение: «Вперед!» Но как он принимал решение? Ему военный комендант, старший по званию и должности, при­казал своей властью: «Вперед!» И, кто на этих трех БМП вошли в го­род, практически погибли все. Из пятнадцати военнослужащих — вышло только двое.

Выскочили на одной БМП. Пришла машина. Пустой конвейер. Пустые пулеметные коробки. Расстреляли все. Механик-водитель рас­сказал: «Все погибли на выезде из Аргуна. Это в сторону Гудермеса — возле крайних пятиэтажек и элеватора».

II

Через два дня мы получили задачу от Ханкалы — действовать в сторону Минутки. Сначала моя группировка прошла Ханкалу, потом мы ушли в сторону — в район дачи Доки Завгаева. Там занимал оборону штурмовой отряд 504-го армейского полка. Мы выдвинулись к ним, а потом вместе, двумя отрядами, пошли в сторону площади Минутка. Чуть попозже армейцев тоже передали мне.

Первое время нашей задачей было, продвигаясь за боевыми поряд­ками армейцев: осваивать и зачищать тыл, чтобы боевики не занимали эту территорию вновь. В принципе главной нашей задачей было выставлять блокпосты, нарезанные на карте. Потом в связи с измене­нием обстановки и потерями в армейском штурмовом отряде эта зада­ча изменилась. Мы получили приказ действовать в Грозном, как штур­мовой отряд и пошли планомерно — квартал за кварталом: потихонеч­ку, без лишнего фанатизма, вгрызаясь в чеченскую оборону.

Против нас по разведданным оказались те же силы, с кем мы бились на Старой Сунже. Чеченцы активно маневрировали по городу. Где их начинали прижимать, туда они перебрасывали лучших.

Чеченцы грамотно выстроили оборону. Создали единые системы траншей. Перекопали улицы на ключевых, просматриваемых точках: площадях, площадках. Все было под перекрестным огнем. Фундаменты до­мов с проломанными бойницами стали дотами. Боевики могли перемещать­ся скрытно. Внешне их не было видно. Малыми силами чеченцы были способны удерживать большие «ключи». В капитальных многоэтажных домах они проломили межкомнатные стены — для активного перемещения. В отдельных квартирах даже потолки пробили, чтобы на веревке покинуть опасное место.

Инструкторы у противника были в этом плане грамотные. Иногда спрашивают: «А что тактически нового придумали чеченские боевики при защите своего города, какую новую изюминку?» «А ниче­го, — отвечаю, — Мы им изюминку сделали». Боевики ожидали, что мы, как в 1994 — 1995 гг. введем технику на улицы Грозного. Под прик­рытием личного состава, как написано в учебниках, пойдем стройны­ми рядами. Построим елочкой огонь: правая колонна по левой сторо­не смотрит, левая по правой, а чеченцы нас будут планомерно расстре­ливать. Этого не произошло. Мы не стали использовать старую так­тику. Мы выбрали другую. Впереди шел личный состав. Артиллерий­ские наводчики и авианаводчики действовали непосредственно в бое­вых порядках.

Как только откуда-то начиналось сопротивление, груп­пировка немедленно останавливалась, сообщала свое местоположение и противнику наносилось огневое поражение. После подавления сопро­тивления огнем, мы начинали продвигаться дальше. В этом и состояла планомерность нашего движения.

Когда к нам на переговоры приходил «товарищ» с той стороны: дескать, давайте обсудим то, да се, боеприпасы не продадите ли, я отвечал: «Ты видишь, мы в эту войну даже погоны не снимаем. Видишь, у меня звездочки, знаки различия налицо. Видишь? Мы не прячемся от вас». Я ему говорил: «Дорогой, эта война немножко дру­гая. То, что вы рассчитывали увидеть, вы не увидите. Мы вас будем сметать огнем, а потом потихонечку занимать ваши рубежи». Вот так мы действовали в направлении Минутки — планомерно и каждый день. Сопротивление было постоянное.

Минутку оборонял Басаев. У него была артиллерия, минометы, в том числе самодельные, зенитные орудия. Когда заходила на обработ­ку наша авиация, по самолетам в открытую вели огонь басаевские ДШК. Для городских условий подразделения Басаева были довольно хорошо вооружены: гранатометы, огнеметы, снайперское оружие. К обо­роне Грозного чеченские боевики подготовились очень хорошо. Но они думали, что тактика второго штурма будет аналогична тактике перво­го, 1995 года, штурма.

Рассчитывали на косность мышления, армей­ское дуболомство. Ура! Ура! Лишь бы доложить к празднику, к юби­лею, выборам, как это было раньше, а мы шапкозакидательский вариант исключили. Основой тактики по освобождению Грозного стало: надеж­но давить огневые точки противника артиллерией, минометами, авиа­цией, а потом уже идти и щупать людей.

Мы действовали планомерно, не ставя себе никаких сверхзадач: «Взять Минутку к 1-ому января». Мы шли, как шлось.

Надо отдать должное армейским начальникам, с которыми мы, внутренние войска, работали… Генералу Булгакову, Казанцеву — это мудрые, вдумчивые люди. Булгаков, волчара военный, вот такой: «Я сказал. Сделай!» «Товарищ генерал, может вот так лучше будет?» — скажу. Задумается: «Да, ты думаешь, так лучше будет?» «Да». «Ну, давай». Зубр. За штурм Грозного отвечал Булгаков. А объединенной группировкой командовал генерал Казанцев.

Стратегически все решал Булгаков. Постановка задач от него была ежедневно. Он постоянно объезжал всех. Сядет в какой-нибудь УАЗик и мотанет, куда нужно. Раз его чуть БМП не раздавила: он даже травму серьезную получил. Булгаков плотного телосложения, голосина — труба. Как рявкнет, пчелы мед роняют. Как начнет рычать: «Дети мои, вперед!»

На своем направлении мы более удачно использовали имеющиеся силы и средства. И, наверное, имели наибольший успех из всех под­разделений, охватывающих Грозный. Чем важна Минутка? При её взятии, она сразу отрезает северную, восточную часть города — режет их, рассекает и деваться боевикам некуда. Но большая часть боевиков все-таки отошла из города на другом направлении. Чеченцы обстанов­кой владели, внимательно слушали эфир, анализировали. У боевиков традиционно были серьезные средства связи, в том числе и со скане­рами. Сканер ловит волну, на которой работает противник, потом включаешься и слушаешь.

Мы тоже хорошо знали противника, который, порой, откровенно саморазоблачался. У меня сохранился радиоперехват:
«Если русская броня подойдет к дому, вызывай артогонь, не дожидайся связи.
— Там гражданские.
— Все жертвы во имя Джихада. В раю разберемся.
— Русские начинают проческу и могут найти наших раненных.
— Закладка в доме есть? (имеется в виду фугас)
— Да.
— Тогда действуй при обнаружении. (Отдан приказ на уничтожение дома вместе с ранеными боевиками)»

Когда мы шли к Минутке, то всегда наверх, на крыши домов под­нимали батареи СПГ-9. У нас они, как рапиры, как снайперские вин­товки стреляли. За нашими артиллеристами чеченские снайпера осо­бенно охотились. Многие из артиллеристов получили ранения. Расчеты СПГ-9 огонь вели, конечно, губительный. На прямой наводке исключительно точный.

— Видишь? — говорю командиру расчета. — Надо попасть в балкон­ное окно.

Не вопрос, — отвечает.

Нижегородский армейский 245-й полк шел с нами на Минутку. То­же настолько подготовленные ребята! Когда они на Минутке прорва­лись к высоткам, боевики начали сразу сдаваться.

Наши парни, 674-й полк ВВ, смотрят на армейцев, говорят:
— Красавчики! На едином порыве ворвались. Молодцы!

В эту войну все воевали локоть к локтю. Если что-то у армей­цев не получалось — мы помогали, если у нас не шло — армейцы спе­шили на помощь. Из 504-го полка, приданного нам в боях на Сунже, начальник штаба их батальона прибыл к нам измученный насмерть чеченским огневым воздействием, постоянной бессонницей. Я ему го­ворю:
— Садись, рассказывай. В чем дело? Какая обстановка?
— Мы идем вдоль железной дороги, — говорит, — Боевики по каким-то продольным канавам ночью подбираются и постоянно обстреливают. Житья не дают. Простреливают все во фланг.

Мы ему дали свою кодировку карты, радиостанцию, накормили его, сказали:
— Езжай в батальон, сегодня ты будешь спать спокойно.

И по его заявкам с наших минометов все огневое воздействие боевиков исключили полностью. И это, несмотря на то, что он был в другом штурмовом отряде, у него был свой командир полка, свои артиллерийские и минометные батареи. Но он обратился к нам, потому что знал, как мы результативно работали на Старой Сунже.

Мы ему сказали:
— Езжай с миром. Будет тебе спокойствие.

Выполнили свое слово, но прощались так:
— Скажи своим начальникам — пусть нам подарят машину мин.

К тому времени они были в большом дефиците. Так мы, внутренние войска и армия, взаимодействовали при штурме Грозного.
Чеченцы под таким мощным огневым напором стали проявлять не­кую парламентскую активность.

Сначала к нам приехал представитель ФСБ и сказал, что к вам со стороны боевиков выйдет некий субъект, дал приметы. И тот действительно вышел, при нем радиостанция, нож и все. Представил­ся Зелимханом, что он начальник службы безопасности Абдул-Малика.
— Я, — говорит, — прибыл к вам для переговоров.

Его притащили ко мне на командный пункт с завязанными глаза­ми. Развязали ему глаза и начали вести беседу — чего он хочет? Был поставлен вопрос об обмене пленных, но на моем направлении с нашей стороны пленных не было. У нас в тылу был развернут госпи­таль Красного Креста. Зелимхан попросил разрешения на вынос сво­их раненых в этот госпиталь. У них, у боевиков, дескать, заканчи­ваются медицинские средства. Я ответил:

— Не вопрос. Выносите. Один ваш раненый на носилках, а четверо наших пленных его несут. Вашим раненым окажут медицинскую помощь, а наши парни, плененные вами, останутся у нас. Зелимхан ответил:
— Я подумаю. Передам информацию на решение Абдул-Малика.

Мы тогда жестко закрыли Сунжу. Исключили проход в этот район всех. Им, боевикам, не нравилось, что все так жестко закрыто. Если в начале боевых действий на улице Лермонтова было еще какое-то движение людей, то мы это прекратили. Потому что это же утечка ин­формации, вынос врагу каких-то сведений. Мы не раз вылавливали и сдавали нашим органам чеченских разведчиков.

Однажды поймали вете­рана первой чеченской войны. Он имел удостоверение о льготах. До­кументы были зашиты в подкладку. Один из лучших чеченских разведчи­ков…

Мы держали под контролем эфир. Боевики проговорились: «Дед пойдет утром»…

Мы тоже в тетрадочку записываем: «Дед пойдет утром». Понятно, дедушку надо встречать. Вычислили деда. Привели ко мне старого, злобного волка. Глаза от ненависти к нам были у него где-то в районе затылка. Налитый злобой хищник. Может, были у него агентурные способности, но их ему не удалось проявить. Если бы у нас не было информации, что пойдет дед — хромой, с палкой, он, мате­рый враг, может и прошел. Но у 20-го отряда был сканер и мы орга­низовали пост прослушки.

Когда официальная часть переговоров с Зелимханом закончилась, я ему говорю:

— Зелимхан, ты что не понимаешь, что война переходит в дру­гое русло. Заканчивайте сопротивление. Людей, атакующих толпами, как это было в первую войну, вы больше не увидите. Бронетехнику не увидите. Мы просто будем уничтожать вас артиллерийским, миномет­ным огнем и авиацией. Больше вам людей никто не подставит, чтобы вы настрелялись в свое удовольствие. Война перешла в другое ка­чество. Каков смысл вашего сопротивления? Мы вас просто перемелем. Давай вести другой разговор.

Наш разговор потом шел о том, что боевики будут сдаваться: выходить по одному, с дистанции 50 метров складывать оружие пе­ред постом и проходить в накопитель…

Вопрос о сдаче стоял, но что-то не получилось. Абдул-Малик, полевой командир, был идейным арабом. Поэтому чеченские боевики, не решившись на сдачу, жестоко пострадали, понесли невосполнимые потери.

В завершении разговора Зелимхан попросил продать боеприпасы. От такой наглости я поперхнулся.
— Э нет, дорогой, — сказал я. — Ты что не видишь, здесь все люди нормальные. Мы тебе даже использованную укупорку не подарим, чтобы вы в неё по-большому не сходили.

Зелимхан ушел от нас в горе.

Как-то иностранных корреспондентов на моем направлении выя­вили. Мы их, как положено, обласкали. Аккредитация у них была по Москве, а журналисты оказались в городской черте Грозного. На их ли­цах было неподдельное удивление — за что задержаны? Но когда я поп­росил российскую аккредитацию, разрешающую находиться в зоне бо­евых действий, тут они успокоились. Я их спросил:
— Где вы должны работать?

И сам же с улыбкой за них ответил:
— Город Москва. А вы где находитесь? Вас же здесь нет… Вы тут можете потеряться. Здесь такие места. Да мы вам жизнь спасаем, задерживая.

Мы доложили наверх. Говорят:
— Ждите. Пришлем за журналистами вертолет.

Их человек пять, шесть было. Все мужского пола. Американец, англичанин, испанцы, чех, поляк. Они на волгах довольно нагло въехали в район, подконтрольный нам. В сопровождении чеченцев передвига­лись. А у меня бойцы-то внутренних войск, обучены особой бдитель­ности, докладывают:
— Товарищ полковник, по деревне шарятся непонятные люди с видео­камерами. Вроде как не по-русски говорят.

Я приказываю:
— Всех собрать и ко мне на беседу.
— Есть.

Приводят. Спрашиваю:
— Кто такие?
— Да мы журналисты.
— Я вижу. Дальше что?
— Нам разрешили. Мы в командировке. Все снимаем.
— А кто разрешил?
— Да мы тут везде проехали, нам слова никто не сказал. Мы все сняли.
— На моем направлении другие порядки, — говорю. А у меня собры в подчинении. Командую:
— Видеоаппаратуру сдать на проверку. Ребята, проверьте. Есть специалисты?
— Есть, — отвечают собровцы.
— Фотоаппараты сдать.

И тут началось. Они мне:
— Может, вам шампанского? Хотите? Скоро Новый Год.
— Спасибо, не употребляю.
— Может, есть желание домой позвонить? (журналисты имели в виду свою космическую связь)
— Жена на работе, сын на службе. Звонить некому.

Я потом говорю:
— А вот бойцы-то, наверное, позвонят. А ну-ка, боец, иди сюда. Мама где у тебя?
— В Сибири,
— Маме хочешь позвонить?
— Ну, что? — Обращаюсь к журналистам. — Пусть мальчик позвонит.

Поставили телефон. И мальчики по одному как пошли из окопов звонить. Но журналисты это почему-то не снимали.
— Вы, наверное, голодные? — спрашиваю корреспондентов.
— Да так, — не знают, что отвечать,

Сейчас накормим. — А у нас самих есть толком нечего было.
— Обед пока не готов, — говорю. — А русскую экзотическую кашу будем есть?
— Какую кашу?
— Ну, елки зеленые! Сколько лет в России работаете и не зна­ете. Ну-ка откройте им несколько банок солдатской каши с тушенкой, — командую.

Открыли им, разогрели.
— А ложки, боец? — спрашиваю. Отвечает:
— Ложек нет.
— Сухари есть?- интересуюсь.
— Есть.
— Неси.

Спрашиваю иностранцев:
— Все умеют применять сухарь вместо ложки? Вот так, смотрите… Делай, как я. — Пришлось научить этой премудрости журналистов.
— Ты что, мало зарабатываешь?- говорю корреспонденту. — Коллеги, снимите его за чашкой солдатской каши. И главный редактор за этот подвиг
ему зарплату в два раза увеличит — по прибытии.

Американец-журналист, слушая все это, катался от смеха. Потом Коля Зайцев принес им чая в термосе.
— Чай будете?
— Будем.

Достали наш чайник закопченный, кружки грязные. Боец такой счастливый — домой маме позвонил — тоже закопченный — одни зубы блестят, колдует возле плиты: чай в кружках подал, несет, палец в кипяток обмакивает, улыбается:
— У меня ещё лимончик есть, — докладывает. В одной руке лимон, в другой ножичек. Порезал лимон грязными руками, подал.

Говорю:
— Сахара нет, но у нас есть новогодние подарки. Конфеты господам.

Карамельки какие-то принесли. Журналисты окончательно поняли — куда попали. Называется — передний край. Я потом говорю англичанину:
— В Москву вернешься, позвони моей жене, — даю телефон, — Скажи, за Моздоком на прогулке встретил вашего мужа. Он в штабе работает. С Новым Годом семью поздравляет. Понял?
— Понял.

И, молодец такой, позвонил. С войны приезжаю, жена говорит:
— Звонил очень вежливый парень, говорит с акцентом, поздравил с Новым Годом. Порядочный такой.

Я говорю:
— Он же джентльмен. Англичанин. Как он не выполнит, если слово дал.

Его звонок был как раз перед Новым Годом.

Испанцу — журналисту говорю:
— Ты-то сюда зачем приехал? У вас в Испании своих проблем предостаточно.

К американцу обращаюсь:
— Он, наверное, думает. Сейчас какой-то Хулио идет по белоснеж­ному пляжу с белоснежкой, а потом на яхте в том же составе читает его материал о Чечне.

А оно ему это надо там, в Испании? Или ты им стрессовыми ситуациями пищеварение улучшаешь?
— А можно мы снимем, как ваши солдаты стреляют? — просят меня журналисты.
— Да зачем вам эти игрушки?

Пацаны говорят:
— Товарищ полковник, а что? Можно поработать.

Танк вылетает. Журналисты к нему вплотную. Танк как шарахнул. Все корреспонденты на задницу упали,
— Сняли, — говорю. — Достаточно,

Нормально, в общем, людей приняли. И отправили их в тыл для их же блага. По документам, они все в Москве были прописаны. Как они к нам попали?
Они уехали очень довольные. Но на прощание опять пожаловались, что зарплата за эту командировку на войну у них будет маленькая — ничего не удалось снять. Прилетел вертолет и увез корреспондентов от греха подальше.

Однажды была чеченская попыточка количеством человек в двад­цать подсесть к нам ближе — для последующего прорыва в ночное вре­мя. Все они скрытно сосредоточились в доме — в метрах 200-300 от нашей передовой. Разведчики засекли их, дали возможность сосредоточиться. Потом с двух направлений всю эту группу в доме уничто­жили огнеметами «Шмель», чем показали боевикам, что глаза у нас есть, уши тоже на месте. После этого новые попытки прорыва через Сунжу были исключены. Потому нас перебросили. Поступили твердые дан­ные, что боевики через Сунжу не пойдут. Это была основная причина нашего отвода.

Ночами мы жестко гоняли чеченцев. Некоторые военные обозрева­тели, знающие бой со стороны, пишут в своих обзорах: «Российские штурмовые группы грешили однообразием мышления». Не знаю. Мы раз­мышляли творчески. Позывные у нас, конечно, были от кутюр — «Плэйбой», «НикитЮ», в 33-й бригаде «Прицел». Чечены переговарива­лись в эфире: «Что за отморозки против нас, урки что ли?»

Я с минометчиками посидел, подумал:
— Давайте разнообразим огонь. Я вам скажу: «Трубы врозь». Зна­чит, каждый миномет стреляет в свою зону.

Мы взяли часть штурмуемой нами территории и поделили олим­пийскими кольцами радиусов поражений отдельно падающих мин. Полу­чалась довольно солидная площадь. Залп и каждый миномет бьет в свою точку. Команда идет открытым текстом. Её можно и пропустить. Какие-то «трубы врозь», а потом залп. И все у боевиков накрывалось. Они тоже нас внимательно слушали.

Когда ночью говоришь: «Свет!», миномет стреляет, вешает «люстру». Потом команда: «Залп!» Идет нак­рытие. Если люстру увидел — чеченцы смекали — надо уходить в ук­рытие. Мы эти команды чередовали: «Свет! Залп!» Потом немножко покурим: «Залп! Свет!» А что нам оставалось? И это не только наши идеи. Наверное, кто-то невидимый подсказывал…

Однажды ночью они нас жестко атаковали. Обстрел начался серь­езный. Мы даже понесли потери. Разведку накрыло прямо в здании — через крышу — они отдыхали там. Прилетела мина, потом гранатомет по разведчикам отработал. Пришлось разозлиться. И полночи мы чечен­цам давали шороху: «Залп! Свет! Трубы врозь! Свет! Залп!» А у них праздник был, когда они могут принимать пищу только до подъема солн­ца.

Понятно, что на огневых позициях боевиков находятся дежурные силы. Остальные как бы на отдыхе — в подвалах. Мы продумываем — во сколько встает солнце? Во столько-то. Хорошо. Во сколько боеви­кам нужно встать, чтобы успеть покушать и выдвинуться на позиции? Рассчитываем период и накрываем всю площадь беспорядочным миномет­ным огнем. Вот так мы включались в их рабочий день. Мы делали все, чтобы максимально поразить врага, а не так как по-старинке: «По рубежам! Огонь!» Всю эту тупость мы оставили в прошлом. Чеченские потери мы оценивали так… Выходили беженцы. Мы им задавали вопросы:
— Как обстановка там?

Они говорили:
— После новогодней ночи в этом доме весь подвал забит ранеными.

Через некоторое время другие выходят. Спрашиваем:
— Как там наши друзья себя чувствуют?
— Очень много раненых. Кричат!

У боевиков уже кончались обезболивающие. Конечно, они несли потери. И мы этому старательно способствовали.

Кладбище там было. Боевики по ночам пытались хоронить своих. Разведка докладывает: «На кладбище шевеление».
— Что за шевеление?
— Очевидно, готовятся. Будут зарывать погибших.

Мы накрывали этот квадрат минометной батареей. А что было де­лать? Война. Цель сосредоточенная. Простые люди на кладбище по но­чам не ходят.

Мы не давали чеченским боевикам покоя ни днем, ни ночью. Поэтому на нашем направлении где-то после Нового года их сопротивление ослабло.

Девочки-снайперы нам, конечно, обещали в эфире:
— Мы вам, мальчики, все яйца поотстреливаем.

И до последнего дня, пока мы оттуда не ушли, снайперский огонь со стороны чеченцев был изумительно точный.

Нас пришла менять армейская мотострелковая рота. Мои сидят в дотах, подготовленных гнездах, налицо снайперские, пулеметные пози­ции — есть где скрытно перемещаться. А вновь прибывшие мотострелки встали в полный рост:
— Да что вы, пацаны, здесь все ништяк. Что вы прячетесь?

Когда за полчаса у них срубили трех, четырех бойцов, смотрим — мотострелки уже пригнулись, на наши позиции уже стали обращать вни­мание. Мы им снова говорим:
— Ребята, здесь другой вариант не проходит. Выщелкают всех. Что касается так называемой психологической войны в эфире, ну настолько ичкерийская гавкотня надоела. Он мог сидеть не перед нами, а где-нибудь в Ведено и тявкать на всю Чечню. Что нам обра­щать на него внимание?

Иногда мы отвечали в эфире:
— Уважаемый, выходи бороться! Мы тебя, брат, сейчас приголубим. Хватит впустую вякать.

На угрозы мы никакого внимания не обращали. В дискуссии, рядовую ругань не втягивались. Старались дисциплинированно себя вести.

Продвигаясь к площади «Минутка», мы применяли тактику, опробо­ванную на Старой Сунже. Наши основные силы были: штурмовой отряд 504-го армейского полка, отряд 245-го армейского полка, отряд 674-го Моздокского полка ВВ и 33-я Питерская бригада ВВ. СОБРы, Питерский ОМОН были со мной до последней секунды. Зайцев Николай Андреевич был моим замом по милиции. Теперь он тотальный пенсионер. Хороший мужчина.

Мы зашли на Минутку крыльями. Первый полк был у нас в оператив­ном подчинении. Он на левом фланге отрезал противника от крестооб­разной больницы — это наше левое крыло. Силами 33-й бригады, 674-м, 504-м и 245-м полками мы взяли Минутку как бы в подкову. Вошли, охватили с флангов и замкнули свои крылья на Минутке. Жестко встали, заняли оборону. Особенностью наших действий было: начинали огне­вой бой утром, заканчивали в обед.

Каждая группировка: с севера, с запада в свое определенное время начинала давить. Чтобы боевики не могли понять, где главное направ­ление удара.

Булгаков, например, говорил мне:
— В семь часов ты вперед.

Я отвечаю:
— Товарищ генерал, в семь часов я ничего не вижу. Во-первых, у нас плановый утренний огневой налет по всем точкам, — а сколько ни попросишь, Булгаков давал огня. — Пока осядет среди домов кирпич­ная пыль, сойдет туман. Давайте, — говорю командующему, — будем начи­нать, когда развиднеется. Я вижу, кто по мне стреляет — я его дав­лю. А в тумане носом к носу столкнулся… Хлоп. Хлоп. Всё. Опять раз­бежались. Никто никого не видел.

Поэтому у нас, как у немцев было. Утренний кофе! Немцы, кстати, в тактическом смысле были очень молодцы.

Утренний чай. Смотрим… Туман сел, пыль осела. Мы даем коман­ду:
— Вперед!

Мы видим свои подразделения. Я с ними все время находился: в зоне прямой видимости. Главное, когда солдат знает, что ты, командир, идешь непосредственно за ним. Он спокоен, когда командный пункт, а это несколько офицеров, которые тащат все на себе, идет за наступа­ющими бойцами.

Солдаты всегда знали, что мы рядом. Мы их не бросали. Воевали не так, как написано в уставе: «НП — километр от переднего края, КМП — 2, 3 километра». Мы были с солдатами. В условиях города это надежнее, никто тогда не отрежет командный пункт, где только офицеры с картами и связисты. Так мы двигались на Минутку.

Утром наносился удар всей группировкой по выявленным целям. Это был сигнал к началу действия. Но мы, как правило, не начина­ли, пока результаты артиллерийского удара не создадут нам условия для дальнейшего продвижения. Как только все оседало, появлялась видимость, мы начинали идти. Где встречали сопротивление, то сразу давили его минометами, артиллерией, бомберами — авиацией, Булгаков не скупился на боевые средства. Была создана группа офицеров по применению артиллерии, которая работала изумительно. К артиллерис­там мы испытывали максимальное уважение. Только благодаря им, у нас были минимальные потери и максимальное продвижение.

Настолько точно вели огонь! И никто не гавкался: «Ты что? А ты что?!» Меня удивляло — насколько слаженно работали! Артиллерийскими наводчиками были офицеры от старшего лейтенанта до старших офице­ров — командиров батарей. Офицеры — умницы были!

Если мы заходили в какой-то многоэтажный дом, я выделял себе комнату для командного пункта… Лежала моя единая карта, рядом командиры полков, у всех листочки с кодами. Мы даже улицы на нашем направлении переименовали, чем ввели в большое заблуждение боевиков. Мы все разговаривали на одном языке — в едином реальном масштабе времени. Обстановка собиралась сюда же: вся и немедленно. В сосед­ней комнате работала группа артиллеристов — вот они рядом. Происхо­дило буквально следующее:

— Леша, срочно — цель!
— Вопросов нет: сюда, так сюда. Удар!

Единственное, чем был недоволен генерал Булгаков… Говорил мне:

— Так. Я свой командный путь к тебе подтягиваю. Отвечаю:
— Я тогда в соседний дом перейду. Он:
— Ты что — со мной работать не хочешь?
— Нет, мне просто неудобно будет вам мешать.

Командный пункт генерала Булгакова тоже все время перемещался. Мы у него очень много почерпнули. Огромадного опыта человек.
Самое первое достоинство в нем — целесообразное принятие реше­ний. Булгаков никогда не махал шашкой. Он выслушивал всех и принималось наиболее целесообразное решение, при воплощении которого он применял все силы и средства. Не метался: «Ах, я щас сюда! Ах, щас я туда! А вот туда нет».

Булгаков действовал продуманно, планово, жестко. Требовал тоже жестко. Мог и нехорошее слово сказать, но если видел результат, то прощал. Во-вторых, всегда реагировал на неоправданные потери, на невыполнение какой-либо задачи: «В чем при­чина?! Докладывайте!» Он не выносил обмана — это когда некоторые командиры в угоду обстоятельств начинали выдавать желаемое за действительность. Или, наоборот, никаких мер не принимали, чтобы задачу выполнить, какой-то бред несли в эфире, типа: «Перегруппи­руюсь, накапливаюсь». А Булгаков: «Ты мне уже двое суток перегруппируешься и накапливаешься».

О СОБРах в ходе штурма у меня остались самые лучшие впечатле­ния: никаких вопросов к ним, никаких трений. Командиры были хорошие. ОМОНы проявили себя с самой лучшей стороны: красноярцы, питерцы.

Остались в памяти норильские собровцы. Снайперская пара выдви­гается на работу. Я говорю:
— Так, поаккуратнее.
— Есть.

Ушли. Залегли. Ночью: бух, бух. Два выстрела. Приходят — две насечки на прикладах сделаны. Говорят:
— Винтовочка СВД старовата, но хорошо работает.

Хорошие, серьезные воины. Без всякой дури, гиков ветеранских. Пальцы веером никто не гнул. А их никто и не ставит, если в бо­евом коллективе складываются нормальные, рабочие отношения. Когда они понимают, что ты на войне ими правильно руководишь — тогда тебе верят. Не придумываешь там что-то невообразимое, типа: «Встаем — я первый. Вы за мной. И кричим «Ура». И в беспощадной атаке сносим всех, занимая высотку. А потом? Высота-то нам нужна? А х… его знает! Нужно только доложить об исполнении.

Надо всегда трезво оценивать ситуацию. А потом у нас практичес­ки был сухой закон… Требование мое такое. Не было случаев, чтобы кто-то в моем поле зрения оказался в нетрезвом виде. Война должна идти на трезвую голову. Тогда никаких глюков не появится. Порывов на ежесекундный подвиг, на авантюры разные тоже не будет. Не было у нас стремления доложить, что что-то взято любой ценой. Нормаль­ная, спокойная работа. Но были, конечно, случаи интересные…

Когда на Минутку шли, заняли мы школьный комплекс. Разместили на крыше батарею. Как обычно, стреляем. Офицеры работают. Мебель какую-то нашли, чтобы карту в моей комнате разложить. Стульчики поставили, дверь сняли — вот и стол появился. Создали минимальные удобства для работы. Начали, шлепаем. Заходит паренек — офицер, капитан, и особо не оглядевшись, говорит:

Так. Ну-ка, закончили тут все — на хрен. Я тут со своей разведротой, блин, порядок наведу. Кто будет дергаться, всех к ногтю…

— Ты кто, дорогой? — спрашиваю.
— Я командир разведроты.
— Очень приятно. Ты что так себя ведешь?

А капитан это в дымину пьяненький.

Я опять:
— Ну ты будь поскромней. Ты, извини, мы уж тут начали без
тебя.

А в 674-ом полку был командир роты с погонялом «Кирпич». Я ему говорю:

— Кирпич, ну-ка поговори с джентльменом из разведки. Серега этого разведчика отвел в сторону, прояснил ему ситуацию. Надо сказать, парень сразу въехал, принес свои извинения и больше мы его не видели.

Но вот почему-то остался в памяти этот пьяный парень «Ну так, закончили. Я тут сам войнушку организую». В общем, мы на команд­ном пункте попали под раздачу: войска идут, а нам нужно сворачиваться.

Ещё один раз сидим. Все нормально, стреляем, войска идут. Настроение бодрое. Вдруг стрельба, бешенная в тылу — что такое? Стая боевиков, что ли прорвалась? Или вылезли из колодца? Притаски­вают экипаж БМП. Контрактники. Снова не наши, и в хлам пьяные. Я дал команду их разоружить. А те у меня на командном пункте стали права качать: «Ну что — с кем тут разобраться?»

Я говорю:
— О, ребята. Ну-ка, разведчики, объясните им ситуацию — куда
они попали и каковы здесь правила хорошего тона.

Разведчики физическое воздействие к ним не применили, а уло­жили их на пол, руки за спину. Я вышел по рации на командира этих контрактников, говорю:
— Тут БМП твоя заблудилась.

Этот экипаж спьяну стрелял по домам — куда попало. Может, ку­ры какие по дворам ходили. В общем, устроили войну. Так обычно бывает с теми, кто стоит в тылу. У них, как правило, боевые дей­ствия возникают спонтанно, скоротечно и ведутся с высокой плотностью огня.

Приехали офицеры, забрали своих контрактников. Ну, может, за счет и этого тоже с армейскими офицерами нормальные отношения выстра­ивались.

Ведь не было никаких докладов наверх:
— Товарищ генерал, пьяный экипаж номер такой-то, контрактники Вася, Петя — и дальше по существу вопроса.

Нашу тамошнюю жизнь, если воспринимать без юмора, умрешь от заворота мозгов. На третью, вторую неделю скончаешься.

К жизни надо относиться философически. Когда меня спрашивают — давно ли я вывел такую формулу личной жизни, я переспрашиваю:
— Выгляжу нормально?
— Нормально, — отвечают.
— Значит, давно.

Война — это война. А жизнь — это жизнь. На чеченской войне я злой бы­вал. Даже очень. На бестолковость. На отношение к людям, как мясу. Конечно, в начале второй компании случались попытки командовать: «Вперед и все!» Бывало, давили на меня: » Вперед туда — выполнить задачу!» Вопросов нет. Выполним. И задавал мучительные кое для кого вопросы: «А кто меня поддерживает? Кто прикрывает? Кто у меня сосед справа, кто слева? При следующем развороте событий, куда я должен отходить? И самое последнее говоришь: «Я вас попрошу — дайте мне, пожалуйста, дос­товерные сведения о противнике». Молчание… Сведений никаких нет.

— Давай дуй! Наступай на север, — говорят мне, — у тебя все нормально будет. Надо переправиться.

Ну, переправлюсь. А дальше что? Кто меня там ждет? Сведе­ний никаких нет. Что там будет? Как оно повернется?

А это все исполнять солдатику. Живому человеку. Солдатик пошел… Хорошо, если в таком бою вместе с солдатом погибнешь, а если нет? Как дальше жить, если знать, что кто-то погиб по твоей вине? Тяжелая ноша. Командирская. Ответственность офицера в мою молодость воспитывала сама система его подготовки. Начиная с училища, она была глубокой, продуманной. Во-первых, воспитывали чувст­во ответственности за свои деяния. Во-вторых, мы учились побеждать врага.

Солдат хорош, когда обучен. А СОБРы, ОМОНы, с ко­торыми мы шли на Минутку, прошли первый штурм Грозного, и теперь участвовали во втором. С биографией офицеры! Проверяли меня, спра­шивали перед штурмом:
— А если вот так будет?
— Будет вот так.
— А если такой разворот событий.
— Будет вот так.

Когда шли на Минутку, на пути встретился какой-то хитрый школьный комплекс. ОМОНы решили залезть на него. И попали… Я минометчикам отдал приказ: «Прикройте!» Те отработали по боевикам окончательно. Мы никогда не бросали своих. До сих пор дружим. Пе­резваниваемся.

СОБРы, ОМОНы пришли на войну без бронетехники. И мы находили выходы. Грызли и грызли чеченскую оборону. И ничего. Дошли. Как говорят французы: «Каждый должен внести свой лепет в общее дело». Ну, мы внесли.

По ходатайству генерала Булгакова я был представлен к званию Героя России. Вручали в Кремле. Когда вручали, подошел ко мне однокурсник моего сына по Рязанскому училищу ВДВ — тоже Героя получал. Подходит:
— Дядя Женя, здравствуйте!

А я им не раз в училище сумки продуктовые таскал — надо было подкармливать подрастающую российскую десантуру.
— Как служится?- спрашиваю.
— Нормально.
— Возмужал…

Вот такие в России ребята. А на фуршет после вручения Звезды я не попал. Надо было идти со всеми наградами. Ну что я поеду через всю Москву наряженный, как елка? Греметь там в метро!

Начинал я в танковых войсках Министерства обороны. В 1996 го­ду уволился из армии за профнепригодностью и перешел во внутрен­ние войска. Не думал, что смогу в штабе функционировать. Но мне всегда нравилось работать с людьми.

Ну а в истории с российским флагом, поднятым на Минутке, было так. У офицера пресс-службы УВД Алтайского края. Веры Кулаковой на Минутке в первую войну — в августе 1996 года — погиб муж. Когда Вера узнала, что нас перебрасывают на Минутку, она, в ту пору коман­дированная в Чечню, приехала, рассказала, как было дело. Офицеры, воевавшие с её мужем, сохранили российский флаг, снятый ими со здания Временного Управления МВД РФ в Чечне (ГУОШ), когда покида­ли его в августе, и передали Кулаковой Вере. Она попросила меня:

— Когда на Минутку выйдите, сообщите мне по рации, я приеду. Она — человек активный. Как представитель пресс-службы МВД, все время металась по войскам. У неё государственные награды, в войне соображает. Я ей сообщил:

— Мы вышли на Минутку. Можешь подъехать. Увидеть, где муж воевал
и погиб.

Она приехала и говорит:

— Вот у меня флаг. Я дала слово — поднять его на Минутке. Будет правильно, если флаг поднимете вы, Евгений Викторович.

Вот я его и поднял. Не ожидал, что видеоматериал пройдет по Центральному телевидению, и его увидит моя жена, которой я в нача­ле штурма Грозного позвонил и сказал, а потом ещё пару раз под­тверждал, что сижу в Моздоке и карты рисую.

III.

С большим трудом, чтобы сохранить в своей памяти навсегда, я нашел видеопленку, на которой полковник Кукарин поднимает над Минуткой российский флаг…

Заснеженный, разбитый вдребезги укрепрайон чеченских боевиков. Множество их в камуфлированной экипиров­ке лежат в развалинах, настигнутые метким артиллерийским огнем. Двое российских военных пробираются через грозненские каменоломни на крышу высотного дома, у Кукарина в левой руке автомат, в пра­вой российский флаг. Боец силится пролезть в узкий, с острыми кра­ями, лаз и пулей взлетает наверх, подсаженный могучими руками полковника.

На Минутке он поднял два флага. Поднятие первого, сохраненного Верой Кулаковой в память о погибшем здесь, на Минутке, муже, в эфире не показали. Вся Россия увидела, как полковник Кукарин Е.В., закрепив на заснеженной крыше высотки, государственный флаг, оборачивается и говорит:

— А этот флаг поднят в честь победного штурма Грозного, — и, обращаясь к чеченским боевикам, продолжает: — И никакой Хаттаб вам не поможет его снять. Надо будет, мы повесим его в третий раз на другом флагштоке.

Потом боевой полковник с мудрыми, невеселыми глазами сказал:
— За погибших в этой и той войне, — и, салютуя, выпустил из своего автомата в чистое, свободное небо Грозного длинную очередь.

Виталий Носков

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

Разрушенный и превращенный в руины город, тысячи погибших жителей, огромные для такой операции потери российский войск. Этот штурм некоторые высокопоставленные генералы называли неподготовленным и, возможно, были правы.

От границ Чечни к ее столице объединенная группировка дошла почти без проблем, но сам город окружила только с трех сторон. В Грозный входили без поддержки авиации и на бронетехнике, почти беспомощной в условиях боя на узких улочках. Местность российские бойцы не знали – им выдали лишь устаревшие планы и нечеткие аэрофотоснимки – да и то в ограниченном количестве. Патронов к пулеметам не было, закрытой радиосвязи тоже – все переговоры перехватывались боевиками.

«Грозный возьмем двумя десантными полками», — сказал министр обороны Павел Грачев. В итоге штурм города продолжался 66 дней. «Комсомолка» перелистывает одни из многих трагических страниц Первой Чеченской кампании.

По окраинам города вели хаотичный огонь с 22 декабря

Таким был Грозный в первый день 1995 года. Это заслуга не штурмовавших город военных, а многочисленных артобстрелов и налетов авиации, которые продолжались всю последнюю неделю ушедшего года. Во время этих обстрелов погибли несколько тысяч человек.

Это место было стратегически важным и с точки зрения расположения, и психологически

Президентский дворец, обороной которого руководил Аслан Масхадов, решили взять с наскока. Бойцы двух батальонов Майкопской бригады под командованием полковника Ивана Савина, дошли до него без сопротивления и решили встретить новогоднюю ночь неподалеку – возле вокзала.

Центр Грозного хотели взять за сутки. Но взяли лишь в середине января

Масхадов оказался хитрее. С наступлением темноты чеченские боевики подбили первые и последние машины в эшелоне, отрезав остальным все пути к отступлению. Дальше был уже не бой. Расстрел.

85 бойцов погибли, 72 пропали без вести. Полковник Савин и все руководство бригады погибли, а оставшиеся бойцы на следующий день покидали Грозный небольшими группами и по одиночке. Почти вся техника была потеряна.

Штурмовые отряды накрыли город огнем из крупнокалиберных пулеметов

Переварив неудачные результаты первой попытки штурма, федеральные войска сменили тактику. Теперь они брали город поквартально. Эта тактика принесет в итоге успех, но российские бойцы больше чем на две недели увязнут в уличной партизанской войне.

Покинув дома, многие грозненцы пошли в сторону расположения российских войск

Маневренные десантно-штурмовые бригады при поддержке авиации и артиллерии отвоевывали дом за домом, боевики отступали. Нашим военным было запрещено занимать квартиры простых жителей, зато это делали боевики. Находившихся внутри они жалели не всегда.

Не исключено, что столицу Чечни разрушили в угоду главе министерства обороны

Самый жуткий слух того времени: Грозный надо было взять к 1 января, чтобы сделать подарок ко дню рождения министру обороны Павлу Грачеву. Сюрприз явно не удался – даже после намеченной даты чаша весов пусть и склонялась на сторону российской армии, но уж очень медленно и с серьезными потерями.

Война пришла в город в 1994-ом и осталась на много лет

Грозный штурмовали второй раз за неполные полтора месяца. В конце ноября это делали местные ополченцы, противники Джохара Дудаева. Тот штурм оказался провальным, и силы боевиков, возможно, подпитал.

Члены незаконных бандформирований к штурму оказались готовы

Сторонники теории заговора считают, что боевики знали о грядущем штурме. Мол, власти Чечни заранее предупредили жителей города о том, что передвигаться по Грозному 31 декабря и 1 января не стоит: уничтожаться будут абсолютно все движущиеся цели.

Разрушенная во время боев за Грозный церковь Архангела Михаила

О том, насколько ожесточенными были бои, можно судить по нанесенному городу урону. Не уцелели даже самые святые места, обстреливать которые не принято даже во время самых кровопролитных сражений.

Большинство грозненцев уже в первые дни кампании остались без крыш над головами

Провести эвакуацию до начала штурма не удалось. Сделать это быстро во врем боев тоже не получилось. Значительная часть грозненцев так и осталась в черте города до конца кампании. Выжить под авиаударами было непросто: приходилось прятаться по подвалам и есть от случая к случаю.

Жители города копали могилы прямо на улицах

В осажденном Грозном было не до настоящих похорон. Погибших мирных жителей их родственники нередко хоронили во дворах домов, где они жили. Если было кому хоронить.

Житель Грозного смотрит на остатки своего дома на фоне пробитой осколками газовой трубы

Город оказался на грани гуманитарной катастрофы. Даже, пожалуй, по уши в ней: электричества не было, газа и воды тоже.

Солдаты эвакуируют раненную жительницу чеченской столицы

К середине месяца российским военным удалось минимизировать потери среди местного населения, и, что тоже важно, взять президентский дворец. Аэропорт к тому времени уже был подконтролен федеральным войскам, но чеченцы могли покинуть город с южной стороны.

В Грозном был создан и недолго существовал даже женский батальон

Впрочем, они не спешили куда-то уходить. Новогодний штурм – первый пример в современной истории России, когда на сторону наших противников вставали женщины. Женщины, которые многие годы спустя будут осуществлять теракты в крупных городах страны.

Военно-полевые госпитали в первый месяц не справлялись с наплывом раненных

К началу февраля объединенная группировка войск увеличила контингент до 70 000 человек. Тогда же была создана группа войск «Юг», которая, наконец, завершила формирование кольца вокруг Грозного. Боевики поняли, что нужно пытаться договариваться.

Таких минут у российских солдат было немного

13 февраля командующий войсками ОГВ Куликов и глава Генштаба Вооруженных сил ЧРИ Масхадов заключили временное перемирие. Последовал обмен военнопленными, но режим прекращения огня постоянно нарушался.

К концу боевых действий федеральные силы контролировали уже просто развалины

Последний район города, в котором засели боевики, взяли 6 марта. Это было Черноречье. Засевшими там боевиками руководил чеченский полевой командир Шамиль Басаев. Город полностью перешел под контроль российских военных.

Тела погибших российских солдат возле городской больницы Грозного

Официально за два с небольшим месяца были убиты 1 426 солдат объединенной группировки войск, более 4 тысяч были ранены. Потери боевиков Москва считает более серьезными – 7 000 погибших. Число жертв среди мирного населения, по разным оценкам, от 5 000 до 30 000 человек.

Сотрудники Красного креста помогали составлять списки погибших и искать пропавших без вести

Международное сообщество отреагировало на события в Грозном однозначно. «Невообразимая катастрофа», — заявили в ОБСЕ. «Чистое безумие» — согласился канцлер Германии Гельмут Коль.

Свободу Чечня себе вроде как отвоевала. До начала Второй Чеченской кампании оставалось три года

После того, как Грозный пал, война в Чечне окончательно стала партизанской. Были еще большие сражения за маленькие поселки, теракты в Буденновске и Кизляре, ликвидация Дудаева и новые президентские выборы, а закончится Первая Чеченская Хасавюртовским миром. Все закончилось ровно тем, с чего начиналось: де-факто независимая Чечня с де-юре не признанной никем независимостью.

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

Внимание! Присутствует нецензурная лексика

В тот далекий 1999 год я только получил звание лейтенант медицинской службы, военный хирург, военврач, так еще называют нас. И как многие молодые офицеры, сразу направил рапорт о просьбе направить меня в командировку, в Чечню. Ибо знал, чувствовал, что там я буду нужнее, чем тут лечить порезы у солдат «срочников». Ну да ладно не об том хотел написать.

И вот 7 января, 2000 года я нахожусь близ города Грозного, в тот момент штурм только начинался, грохот был невероятный, я даже немного одурел, как сейчас помню. Но бывалый «прапор» увидел мои круглые глаза, сказал потерпеть, через пару дней привыкну.
Рядом с нами был 674 полк ВВ, десантура, мотострелки уже не помню кто именно, ну и «броня» всех видов.

Полевой госпиталь, представляет собой большую палатку, печки «буржуйки», генераторы «тарахтящие», три операционных и одно большое помещение для после операционных больных, которые ждут отправку в основной госпиталь.

Я так сказать попал сразу с корабля на бал, как молодой сначала учился, ассистировал более опытным хирургам, но не долго ибо обстановка не позволяла. Только тогда я понял, что такое пуля калибром 5,45 – коварная смерть.

Привозят раненного в брюшную полость( живот ), маленькая дырочка, «открываем», а там полный «фарш» из печени, почек, желудка и т.д. Конечно, долго такой боец не жил, но все равно пытались собрать все по местам…

Несколько раз наше расположение обстреливали, с минометов или стрелкового оружия, чичи. В принципе сильного поражения не наносили, так только пугали.

В один из таких обстрелов, осколком мины, разворотило колено одному солдату, в этот момент он находился между забором и пристройкой, отошел посать. Его никто не видел. Он лёг и лежал. Не кричал, не звал на помощь, и так минут двадцать. Нашел его случайно я, когда шел мимо в сторону нашего «кунга» ГАЗ -66. Спросил: «Ты что лежишь в грязи?», отвечает «Я ранен»… «Бля, а что на помощь не звал ???» — Заорал я на него… он промолчал.

Наверное шок. Но Время..ВРЕМЯ…как его там не хватало…было упущено. Найди я его на пять минут раньше, кровопотеря была бы не критической, солдат бы выжил…

15 января 2000 года начались ожесточенные бои в Грозном, «поплыли» раненные, один из них был снайпер, он никак не хотел отдавать свою СВДэшку, все мычал и матерился. Под правой рукой было входное огнестрельное, открыли, пуля пробила легкое и остановилась в районе грудной клетки, в одном сантиметре от сердечной мышцы. Не поняли, почему она не прошила его, «собрали» все на место, повезло бойцу, очень сильно. Позже узнали, что в момент боя от стены отрикошетила пуля, и попала ему в бок. Боец сутки еще находился на позиции, пока не потерял сознание. Как он не умер от внутреннего кровотечения, так и осталось загадкой. Через несколько часов, боец уже был в «вертушке».

Осколки иногда пули, имеют свойство «зажигать» входное отверстие. Т.е. крови может практически не быть. Если не прошла на вылет. Чаще конечно, прошивает тело как иголка масло. Бронежилет, если можно было их так назвать, стальные пластины, мало помогали. Как правило, приходилось извлекать еще и осколки от него. Пуля «заворачивала» его в тело.

Вообще поток раненных был огромен, контузия, огнестрелы, осколочно-минные повреждения, часто ранения в голову, как правило, заканчивались плачевно. Снайпера противника лютовали. Наёмники, разных мастей.

16 января 2000 года, «прилетели» на УАЗике разведчики, толи «грушники», толи «гбэшники» фиг пойми, ни званий, ни нашивок, злые морды, прокопченные лица, позывные, пароли знают, уазик – решето, вытащили тело, попросили оказать первую помощь. Я глядь, а там тело по английский орет, «фак» «сак» и т.д. Оказывается наши «войны», от роду девятнадцать лет, разведчики- диверсанты , мать их ети…в коротком бою захватили инструктора с Англии, который за идею «долларовую» помогал чичам воевать, против злых Русских оккупантов! JНафиг я только его перевязывал, промидол тратил, до штаба группировки войск говорят так и не доехал. Повесился на подбитом российском танке, на стволе. Совесть замучила видно… ну да ладно…

17 января 2000 года, погиб генерал-майор Малофеев Михаил Юрьевич, зам. Командующего группировкой «Север». Погиб в бою.

Наверное, многие думают, что генерал, эта этакая «штабная крыса» в Кремлевском кабинете. Конечно, есть и такие НО, в те года, были именно боевые генералы. Которые всегда были рядом со своими солдатами и офицерами.

На их КП, напали чичи, помощь не успела прорваться. Погибли все, генерала и его помощника радиста, солдата «срочника», расстреляли из гранатометов и закидали гранатами, так как они не давали им подойти к зданию КП (Командный Пункт), отстреливались до последнего. Когда мужиков доставали из под завалов, радист так вцепился в автомат, что оторвать было не возможно, весь БК был пуст. На улице валялись трупы «наёмников», которых чичи не забирали после боя. После этого солдаты и офицеры договорились между собой и бригадами пленных в городе Грозном, не брать. И я их не видел.

18 января 2000 года, привезли пятерых раненых, один очень тяжелый, ранение в висок, пулевое, глаз правый вытек, левый деформировался, но тут толком ничего и не сделать, сделали должную работу, перевязка, обработали все, собрали «череп» как могли, с ног валился, третьи сутки почти без сна, идут бои в городе, к вечеру солдат пришел в себя!!! Объяснили, что вертушки не летают вечерами- ночами, терпи до утра, мысленно попрощались. А он показал фигу «костлявой», и в 5 утра мы погрузили его на борт. Лети человек, живи и выздоравливай. Позже узнавал, что он выжил. Было тяжелое ранение, ослеп на один глаз, второй потерял 50 %, но человек жив!

Утро 19 января 2000 года, Я заплакал, первый раз за всю командировку, наверное за всю жизнь. Я устал, я устал терять людей…Мама я не пишу письма, потому что не знаю о чем писать, наверное я сойду с ума…. А я здесь всего две недели, господи помоги, столько смерти вокруг меня…

22 января 2000 года, сообщили , что завтра должен выдвинутся с мобильной группой в Грозный, много раненых гражданских, надо оказывать помощь непосредственно на передовой. Я конечно записался первым. Получил бронник «тяжелый», сумку со всем необходимым. В «Кунге» (Газ 66) еще пол ночи считал промидол, бинты и все уложил в карманы для быстрой помощи. Женя Иванов дал гранатку Ф 1, сказал засунуть в карман, и если будут чичи брать в плен лучше рвануть себя… чем сдаться, ибо яйца все равно отрежут и засунут в горло…

23 января утро, подлетели две БМПэшки, нам «рявкнули» злые морды, залезть на последнюю, быстро погрузились и с рёвом понеслись, в сторону пожаров, стрельбы и гари…»

«Сразу попрошу прощение у читателей ресурса. Я не стараюсь завоевать поклонников или что то еще. Я пишу, что бы знали. Я прошу прощения по поводу орфографических ошибок, наверное восемь лет жизни не в России дают о себе знать. Да и промедол, мы всегда звали «промик»! Сразу предупредил, что пишу сумбурно, и наверное даже не красиво. Но все равно стараюсь, и пишу для Вас!

Влетаем, в кварталы города, … именно «влетаем», сидя на броне с не привычки я чуть пару раз не откусил себе язык, а про «мягкие места» и говорить не о чем.

23 января утро-день-вечер, 2000 года, город Грозный, чичи походу были везде, потому что сидя на броне, только как вошли в город, я увидел как под ногами поднимаются фонтанчики, и на броне бьют желтые большие искры от пуль, я упал на броню, закрыл каску руками, в этот момент бойцы «огрызнулись» длинными очередями в сторону ярких вспышек. У всех были широко открыты рты, но крика слышно не было. Это был мой первый бой. В котором я не принимал участие.

«Броня» не остановилась и на секунду, пролетели зону обстрела быстро, раненых нет. Один боец на броне сказал «дикие». Потом объяснили, что это не регулярные силы. Т.е. пара или тройка «мирных» жителей, сидят на пути следования колон, групп, и когда проходят мимо они берут в руки оружие, расстреливают, а если их начинают «крошить» бросают его и косят под бедного и несчастного жителя. НО еще с первой компании научились вычислять «диких», поэтому они уже старались не попадаться. На раздачу еды или оказания помощи медицинской редко приходили. Ибо знали, что будет осмотр рук, плеча на характерный синяк. И тогда в условиях войны, с ними часто решали вопрос на месте.

Доехали до места. Первый в городе пункт помощи мирным жителям. Три бмпэшки встали буквой П, в середине стоял грузовик, в котором раздавали еду, не колбасу конечно, но все же. Хлеб, солдатская тушенка, сухпайки, печенье даже было. Вообще мирных жителей было не так много. Мой наставник, который был тут и в первую компанию, говорил, что дали коридор для выхода мирных перед началом штурма. Многие вышли. Но и осталось немало, ибо боевики под угрозой расстрела на месте, запрещали выходить из города. В первом же штурме Грозного в 1995 году, влетели на «УРА», с четырёх сторон, шанса выйти или выжить в тех условиях простому человеку были практически не реальны.

Я зашел в полуразрушенное здание, судя по прострелянной и прошитой осколками таблички на здании, бывшая библиотека, на первом этаже стояли раскладушки, столы и прочий хлам, на чем можно было лежать. Снял каску и подшлемник, от головы шел пар чтоб сильно не мельтешил у окна, могут пальнуть, что свои, что чичи.

В условиях городского боя, солдаты сначала стреляют, а потом смотрят во что. Нервы на пределе, любое движение в окнах кажется враждебным.

Аккуратно вылез правым глазом, вот она…площадь Минутка.

Развороченные здания, пара подбитых БТРов, не знаю наших или боевиков. Вдалеке слышна автоматная стрельба, где то там видно идет бой. В сторону стрельбы на огромной скорости пролетели три бэтэра ВВ, на броне сидели бойцы в милицейских касках, «сфера».
-«Где то тут лазает отряд Борз – бандитский спецназ типо» — сказал боец с ПК, выдыхая сигаретный дым и настороженно смотря куда то в даль.
-«А еще арабские наёмники, целая куча, вот видно СОБРы и нарвались» — сказал, посмотрев на меня солдат.

Я ничего ему не ответил, повернулся и пошел в глубь здания, на ходу одевая подшлемник- шапочку. Мокрая голова стала замерзать.

Подошли первые раненые, у всех стандартный набор во время боевых действий.

Сильнейшие контузии, осколочные ранения, особенно головы и рук. Было несколько детей, с мамами, по рассказу узнал, что просидели в подвале две недели. А когда вышли найти воду, увидели листовки с указанием места ПП (Пунк помощи). Шли с ними еще пара пожилая, мужчина и женщина, но по дороге сюда их обстреляли не понятно откуда, пенсионеры остались лежать у дороги навсегда. А они успели убежать.

У мальчика которого звали Умар. Было сильное рассечение на голове. Уже воспалившись, до заражения крови, оставалось мало времени. Пришлось «открывать» рану, чистить, вколол антибиотики, промедол нельзя. Терпел мужественно, даже слеза не капнула.

Подошел дед, с перемотанной рукой, попросил помочь. Спросил как зовут. Старик представился Аксёнов Николай Степанович 1932 года рождения, терской казак. Рассказал, что переживает уже второй штурм Грозного. Увидев, что у меня нет погон, спросил
— «А где сам врач?»

Я ему объяснил, что погоны снял, чтобы не привлекать внимание снайперов.

Дед покивал. (Это мне кстати посоветовали те самые «злые морды» на броне.)

Размотал руку, гангрена…мля, уже ничего не сделать, вколол антибиотик, обработал перевязал, сказал надо бы ему ехать с нами, нужна операция. Пока делал обработку, старик рассказал, что его уже два раза выводили на расстрел боевики, но пока только поиздеваются, по пинают, плюнут и уходят дальше. Я отходя от него сказал сидеть тут ждать, скоро должна прийти броня для эвакуации раненых мирных жителей.

Забежала женщина, попросила пойти с ней, я спросил зачем?, она в слёзы, в подвале где сидели, прошли мимо боевики, и зачем то закидали их гранатами. Её мама погибла сразу, а сын с сестрой раненые там лежат. И еще пара женщин, что с ними были.
Подошел к майору, начальнику ПП, обрисовал ситуацию, попросил выделить броню с бойцами, на что он в грубой форме послал меня на хер. Сказал, что не пустит никуда «коробочку» ибо сожгут сразу, а нас перестреляют. Приказал мне оказывать помощь непосредственно на месте, а не лазить по подвалам.

Что через сутки, подтянутся основные силы, и будет безопасная зона. Желание было пойти с ней, одному, но я понимал, что шансы вернуться живым у меня были минимальные. Отдал ей бинты, антисептик, объяснил как, что обработать. Рассказал, что скоро будет безопасно, может даже и тут госпиталь будет. Она ничего не сказала, молча повернулась и пошла по разбитой дороге вдоль разрушенных зданий. На душе стало гадко.

И тут, началось такое, что я даже себе никогда представить не мог. Раздались несколько сильных минометных разрывов, на нашей позиции. И сразу же открылась автоматная «трескотня», я упал мордой в грязь моментально, помня единственную заповедь пехотинца, -«Лучше умыться грязью, чем собственной кровью»

Огонь был шквальный, долбили с противоположных зданий. Я пополз в сторону брони, но зря, в неё тут же влетели пару снарядов из РПГ, раздался хлопок, потом еще, и из люков повалил черный едкий дым. Меня откинуло к зданию библиотеки. За второй бронёй укрылись бойцы, отстреливаясь из автоматов. Пушка у БМП, методично стреляла в сторону, зданий откуда были видны из окон и дырок вспышки.

Перекатился на бок, приподнялся и рывком запрыгнул в окно, сильно упал на бетонный пол, ударился головой, каску то снял. В ушах звон, во рту гарь.

Огляделся, боец с ПК, «работает» у окна, высунув язык, мне показалось, что он даже «тащится» от этого занятия. Я крикнул «Раненые есть?» Но из за стрельбы и разрывов не услышал даже себя. «БАХ» ухнуло на улице, подбили вторую броню, напротив меня сидел радист и что то орал в гарнитуру.

Надо бля ползти на улицу, там по любому раненые есть. Надо себя перебороть и ползти обратно. На карачках, пополз в сторону входа-выхода в здание, увидел деда и женщин с детьми укрывшихся в дальнем углу за перевернутым столом. Наткнулся на бойца с ПК головой.

«Куда прешь баран ты тупой» — заорал он на меня как на салабона, и дальше принялся за своё занятие. Выглянул из проема, определил как и куда бежать, на пути следование моём, как раз постоянно поднимались фонтанчики от пуль. Эх… добежать бы.

Рывком бросился на улицу, к бетонному блоку, где лежали двое на спине и еще двое отстреливались. Сходу упал, перекатился, судорожно затеребил застежку на сумке с бинтами и прочей утвари. Повернулся к бойцу, лежащему на спине, — готов, череп раскрыт, пуля вошла в левый глаз, моментальная смерть. Из двоих, что отстреливались узнал майора, он мне крикнул помочь второму, сказал, что сейчас подойдут от улице Лермонтова две «коробочки», прикроют огнём, помогут нам свалить.

Третья бмпэшка развернулась и укрылась за подбитой первой БМП, туда уже грузили быстро, раненый экипаж, со второй брони экипаж не успел выйти, сейчас она стояла и горела, огонь из люка был высокий и быстрый. Вместе с ней горел и грузовик с едой. Подполз ко второму раненому, нету кисти руки, но без сознания, странно. Стал осматривать быстро, так и есть пара входных отверстий от осколков, чуть выше бронежилета у основания шеи, кровь идёт но не сильно. Пока оказывал первую помощь, подошли два танка, и бахнули, огонь с противоположной стороны улицы затих. НО начали раздаваться разрывы от минометов, видно чичи поняли, что танк им не по зубам ушли от окон, за здания и решили добить нас минометным огнем. Перевязал.

Занялся кистью, точнее её не было, поставил жгут, прикрепил бумажку, посмотрел на часы, написал во сколько поставил жгут. Всё, крикнул бойцам, тащит его в «коробочку». Быстро поднялся и полусогнувшись побежал обратно в здание, когда зашел встал как вкопанный. Дед лежал раскинув руки, на шее был глубокий порез, почти перерезав её. –

— «Осколком, убило» — сказал солдат с ПК, закуривая сигарету.

Я попросил тоже, трясущейся рукой закурил. Так я начал курить.

С улицы раздавались разрывы, забежал майор схватил радиста, крикнул мне в лицо «Уходим быстро» выбежал. Я огляделся, нигде не увидев детей и женщин, скорее всего ушли во двор здания после того как «деда» убило. Крикнул пару раз, но ответа не было. Думал может захотят поехать с нами. Хотя нам самим бы сейчас успеть ноги унести. Выбежал на улицу, быстро залез в «коробочку», к раненым, закрыл задний люк, понимая, что один выстрел с гранатомета и это будет наша братская могила. Но надо оказать помощь экипажу. Сверху в открытый люк рявкнули «Валим отсюда» и «коробочка» резко дернулась с места. Я опять ударился головой. Каску я так в суматохе боя и не одел.

Повернулся к бойцу из БМП, лицо обгоревшее, кисти рук с ожогами, брюшная полость разворочена на изнанку, всё в фарш. Походу от кумулятивного снаряда досталось. Пиздец ему, понимаю про себя, не спасти уже. Он смотрит на меня не отрываясь, мальчишка еще совсем. Моё грязное, черное лицо будет последнее что он увидел в своей жизни…

Поставил промедол, зафиксировал рану на животе, кисти рук перемотал. А вдруг обманет смерть, вдруг плюнет в её костлявую харю. «БМП» бросало из стороны в сторону, на броне бойцы во что то стреляли и матерились громче выстрела. Потом прекратили. Резко остановились.

-«Вроде вырвались» — крикнул механик водитель.
-«Два раза из гранатомётом шмаляли, но промахнулись, косые, бородатые уёбки» -сказал майор засунув голову в люк, и его прокопченная морда расплылась в лыбе на пол лица, а белые зубы засверкали.

Я высунулся из люка, оказывается мы подъехали к позиции бойцов из ВВ, по моему были Софринские. Объяснили , что ПП наш смели за двадцать минут, если бы не поддержка танков, то хана. Они сказали, что духи таким образом отвлекают, ищут точку прорыва из Грозного. Там мечутся арабы и Борз, постоянно слышат в радиоперехватах Басаева и других бандитских гавнюков, как они решают где ударят. Играют короче.

Но это не первая продажная компания, тут им дают «просраться», у чичей постоянные потери. Сейчас из окон они уже не кричат «Аллаху Акбар», а прячутся как мыши.

Долго не стали задерживаться, «коробочка» погнала дальше, мимо Молочного завода, мимо разрушенных зданий, трупов на обочинах. Больше не обстреливали, на окраине города, плелись жители с рюкзаками, тележками в сторону нашего госпиталя. Было видно как «Грачи», что то «утюжат» в городе.

Подъехали прям к «кунгу», я вывалился с брони, просто. Сил не было, руки затряслись, началась тряска. Понимаю, что от адреналина. Бойцы, выгрузили раненых, парнишка с обожженным лицом, так и не доехал.

Я сел на что то, подошли мои ребята, и плачут.

-«Живой, а нам сказали что ваш ПП, разбили в клочья, и всю технику сожги, и вряд ли кто вышел» — сказал Женя обняв меня.
— «Да уж звиздатый Пункт Помощи, посередине города, в котором до сих пор бегают как обезьяны чичи»- сплёвывая, сказал я своим.
-«А Мишку Потапенко, снайпер застрелил, на окраинах, он туда поехал со спецами, командира их эвакуировать «тяжелый» был, вот…» посмотрел на меня Женя и отвел глаза в сторону.

Мишка, как так. Он был хороший врач, умный, он бы наверняка стал полковником, и руководил Питерской академией, но пуля ичкерийского гавнюка решила по другому…

-«Пошли, тебе надо переодеться и выпить, а то тряска не успокоится» — сказал мне Женя и пошел в сторону госпиталя.

Я посмотрел на себя со стороны, как БОМЖ Московский, бушлат в клочья, броник весь в порезах, то ли от осколков то ли от того что по земле ползал, морда черная, руки по локоть в крови, сумки пустые, колени сорваны. И это за день, а выезжал я во всем новеньком, с иголочки. Граната Фка на месте, я даже не успел её «зарядить» взрыватель был отдельно в кармане. Да уж, воин из меня никудышный.

Подошел капитан из группы «злых морд», похлопал по плечу. Сказал завтра вернется на то место. Будут доставать из «коробочки» тела бойцов. Я попросил деда закопать, а то собаки обглодают. Он понимающе кивнул. Налил мне полный железный стакан водки и протянул. Я выпил даже не почувствовав её. Но дрожь прекратилась.

Всё надо идти отмываться, наверняка утром привезут раненных, надо будет работать, надо будет хоть кого то из пацанов оставить на этой земле, чтобы он смог женится, развестись, завести детей, напиться в баре с любовницей, получить хорошую должность, жить…продолжать жить.

Я поплелся к кунгу, где Димка, наш помощник по «всему» доставал, чистую одежду, и ставил ведра с теплой водой.
23 января 2000 года закончилось для нас пятью двухсотыми и пятью трехсотыми. Бои вспыхнули с новой силой в районе площади Минутка.

А для меня личной потерей, потерей наставника, друга, отличного офицера.

Больше такой «идеи» по налаживанию ПП, не было почти до начала февраля, когда в городе стало, более менее спокойно.

***

«Коробочка», «броня» — БМП.
«Грачи» — самолёт СУ 25.
«чичи» — незаконно вооруженные формирования, бандиты, наёмники.
«Фка» — гаранта Ф 1.
«ПП» — Пункт помощи.
«злые морды» — армейский спецназ.
«ПК» — пулемет Калашникова. »
-«Раненые в группе есть?» — спросил я капитана.
-«Да ты шо, я им иногда хочу подзатыльник дать, и то догнать и попасть не могу, а тут обезьяна с автоматом, вообще дохлый номер» — заржал он на весь зал, и я вместе с ним, да и все по моему.

Немного рассказал, что были на минутке, прошли через подвалы завалы. Нашли арабов дали координаты, их неслабо разметало. В общем хорошо сработали, рыл двадцать точно «на консервы». Покурили, он выпил чаю, отошел к радисту, что то прожужжал в рацию, всё начали собирается. У них тоже своя работа.

На улице послышался рёв брони и скрежет метала. Подлетел бэтэр, спрыгнул с него офицер ВВ, лет тридцати и к нам.

Забегает орёт: -«Кто старший мужики?»

-«А тебе кого, ОМОН, СОБРов или пехоту» кто то спросил из группы милиционеров прислонившись к стене.
-«Да мне хоть самого бога, выручайте парни, в квартале отсюда моих ребят положили, двое еще шевелятся, укрылись за сгоревшей бронёй в воронке, но подойти не можем, бля снайпера херачат так, что башку поднять не можем. Танки придут, но когда …выручайте, давайте их огнем прикроем, я их сам вытащу» почти срывая голос сказал офицер. Доставая сигарету из кармана «разгрузки».
-«Ну а что, давай вытащим, не бросать же их там» — сказал капитан грушников, застегивая лямку разгрузки.

Начали и ВВ подниматься, и пехота.

-«Не пехота и ОМОН останьтесь здесь, у вас тут коробочки, да и позиция ваша, если там засада вы на броне поможете выйти, позывные друг друга знаем, а если ослабим тут, они могут сюда ломанутся, вдруг для прорыва, заманивают» — начал объяснять разведчик.
-«Да бля, наверное прощупывают» — подтвердил собровец, одевая каску.
-«Так четверо со мной, взять «мухи», ПК, остальные тут» — приказывал командир СОБРам.

Грушники уже были наготове.

-«Ты броню тут оставь, она там одна только мельтешить будет, заманивать гранатометчика, сожгут нахер, пройдем так, завалами, если говоришь тут недалеко.» — объяснил капитан разведчиков, офицеру недавно прибывшему. Тот кивнул.
-«Мужики я с вами» — вставая, собирая сумку сказал я капитану ГРУ.
-«Да куда ты мля, медицина, сиди тут, если что сюда привезем» — не поворачиваясь ответил он мне.
-«Да бля ? А если из вас кого зацепит? Не учи ученого…бля, спрашивать тебя не буду, ты мне не начальник тут» — озверел почему то я, глядя на его бритый затылок.

Он повернулся, и только кивнул.

«Да бля, твой полёт бля это книга рекордов, этих самых, мы уж думали ты домой собрался, я тебе говорю у тебя по моему даже реактивные двигатели вылезли, сам знаешь откуда…» — заорал он в ответ смеясь на всю нашу не прочную позицию.

«Да куда от вас аборигены денешься, вы же на взлете пташку собьете… не дадите насладится полетом» — ржали уже все кто подбежал в этот момент ко мне думая, что я ранен.

Подняли меня с хохотом и русским матом, прошипели пару «шальняков» в нашу сторону, но мы даже не обратили внимание. Загрузились на броню вторую и двинулись дальше, первая стояла дымила. Экипаж первой сел с нами, назад не стал возвращается.

Полетели дальше, на встречу пронеслись два бэтэра с мужиками в масках, на улицах стали появляться трупы, не понятно кого, стрельба всё становилась сильнее.

Где то не доезжая площадь минутку, броня резко повернула в квартал бывших пятиэтажных зданий, с рёвом поднялась на груду обломком и так же резко спустилась. Почти в упор уткнувшись носом в двух этажное, а может и трех этажное здание, целы были только два этажа, относительно.

Из окна высунулись лица солдат, с автоматами, и так же быстро спрятавшись.

Я спрыгнул с брони, голова гудела сильно, в ушах звенело.

Грушники, и следовавший за нами бэтэр ВВ, с бойцами толи СОБРа толи ОМОНа, спрыгнули с брони.

«Ну здорова менты» — потянул руку офицер из солдат, улыбнувшись. (Позже я узнал, это была рота 276 полка)
«Здоровее видали, пехота» — потянул в ответ руку один из бойцов МВД.
Оба засмеялись и перекинувшись паруй слов, пошли внутрь здания.

Капитан «секретных» потащил меня тоже вслед за ними.

«Раненные есть?» спросил я увидев солдат.
«Так недавно броня «санитарка» приходила забрала тяжелых» — ответил один из бойцов.
«Я медик, если что скажите.» — ответил я закуривая сигарету.

В ответ увидел кивание, и безразличие. Значит раненых нет, ну либо лёгкие.

Здание было жилое, этажа три или четыре, первые два были более менее целые, а вот остальных не было. Бойцы сидели так сказать в подъезде, на бетонной лестнице, до второго этажа. По правую и левую сторону были две квартиры, не понятно сколько комнат ибо из за хлама и сгоревшей утвари не было понятно. Возле оконных проемов, прижавших слева к стене, дежурил часовой. На лестничных площадках были тоже большие окна, оттуда поглядывали солдаты, сильно не высовываясь. Я же присел в пролете между первым вторым этажом, на деревянный ящик, по моему из под «мух», закурил, солдаты принесли воды, напился, моментально стошнило.

-«Так показывай, мы тут всё излазили, в принципе знакомы с местностью» сказал разведчик с ПК, и пошел вторым после офицера ВВ. Мы пошли полусогнувшись, вдоль здания, перепрыгивая большие завалы, аккуратно. Подошли к перекрестку, пробежала половина группы, наша очередь.

Понеслись, вдалеке раздались автоматные выстрелы, у ног «зашмякали» фонтанчики, над головой свист. Первая группа из за угла здания «огрызнулась» автоматами, в сторону огня. Почти касаясь носом земли, забежал за спасительный угол, сердце вот вот выскочит из груди. Отдышались пошли чуть дальше, ага вот оно.

Аккуратно посмотрели из за груды кирпичей и бетона, напротив уперев острый нос в двух этажное здание, точнее то что от него осталось, стояла бэмпэшка сгоревшая, чуть ближе к нам воронка, недалеко дымил бэтэр ВВ. В яме на половину ногами наружу, лежит солдат, рядом у его ног еще один, шевелится. СОБРы перебежали на против нашей позиции, и заняли небольшую постройку. Но не далеко, мы их видели и слышали.

-«Бля херова, почти открытое место, «РДГэшек» хер, что думаем ?» — спросил разведчик.
«Щёлк» ударилась пуля, о кирпичную стену возле нашего укрытия. Чуть выше головы разведчика, в тот момент когда он опускался обратно.
-«Вот жеж сука» — зашипел он.
-«Выстрела слышно не было ?» — просил капитан ГРУ.
-«Неа, «глушак» походу, суки понабрали себе железа иностранного» — и выругался трехэтажным матом, один из разведки.
-«Вы мужики решайте, что, я пошел к ним, я добегу» — сказал я, снимая, каску, бронник, оставляя только сумки с медикаментами и нож.
-«Нет ты блядь точно на голову больной медицина, у тебя походу первая война блядь ? в героя поиграть хочешь ? совсем гавно вместо мозга, как ты бля институт закончил…» — зарычал на меня командир разведки.
-« Да первая, и надеюсь последняя, и герой мне нахер не нужен, тем более «посмертно»! заулыбался я и сплюнул три раза, постучав по своей голове.
Капитан и все смотрели на меня с вопросительными глазами.
-«Да вы послушайте, мужики, еще несколько минут и им может прийти звиздец. Ранения судя по всему тяжелые, и тогда наше тут присутствие им уже не поможет, а если кто из вас пойдет, то толку тоже будет, как с кота молоко. И вдвоем в воронке нам будет тесно. Я им пока помогу, вы думайте план.

«Лёгкой броне», не подойти сожгут к чертовой матери. Тут танк надо, желательно два. Или ищите «дымы» Да и боец я никудышный, только в рукопашном, но надеюсь не дойдет..» — заржал уже я.

На меня посмотрели как на дурачка.
-«Я пошел в здание там обзор лучше, буду аккуратно высматривать, меня не зовите, и ко мне не ходите, если что я крикну, за собой поставлю «растяжку», постараюсь их вычислить» — сказал снайпер которому я оказывал помощь. Он повернулся и быстро нырнул в здание которое стояло за нашей спиной.
-«Давайте мужики, как только побегу, долбите во все стороны» — посмотрел я на капитана и его бойцов.
-«Ну бля медицина, медицина, щас СОБРам сообщу, только смотри, беги не ровно, беги зигзагами, кувыркайся, но не тормози, все делай как ласточка.

Мы тебя прикроем, за две секунды перед тобой побежит мой боец, но в другую сторону, если они «пасут» это их отвлечет, у тебя будет время»- смотрел он на меня почти в упор.

Я кивнул. Он повернулся к своему бойцу с ПК.

-«Так, «шмель», слушай сюда, быстрым шагом, как умеешь скачешь в сторону раненых, но через секунду резко бежишь в право за ту кучу обломков, понял, там и прикрыть сможешь отлично если что…?» — дал наставление командир.
-«Все готовы ?»
-«Да всё» — почти шепнул я.
-«Давай пошел» — рявкнул спец на бойца. Боец кинулся, и в этот момент, раздалась стрельба, палили из всего, что было под рукой. В сторону предполагаемого снайпера.
-«Пошел» почти толкнув меня, в спину рявкнул капитан.

С бешеной скоростью выскочил в сторону раненых, на головой свистели пули, не понятно своих или противника. Резкий поворот на лево, перекат, ударился рукой обо что то железное, очень сильно, неважно. Резко вперед, «шмяк» фонтанчик, от пули возле левой ноги, куда по идеи должен был бежать, но быстро сменил направление в право. Еще рывок быстрый, и почти «рыбкой» ныряю на дно воронки, и скрючиваюсь, на дне невыносимо воняет взрывчаткой. «Шмяк», «шмяк» моментально, две пули попадают в миллиметре, от моей головы в край воронки.

Ага, суки значит их пара. Ору нашим, в «трофейную» рацию Моторола, которую выдал капитан перед забегом, что добежал и судя по выстрелам работают двое.

-«Ты башку свою только не высовывай, скоро коробки тяжелые подъедут» — проговорил быстро капитан.

-«Всё работаю, конец связи» — быстро ответил я.

Посмотрел на бойца, голова на дне воронки, ноги на её краях, лицо серое. Так пульсация есть. Ищем, рану. Огнестрельное в ногу выше колена, крови не много, или впиталась. Так жгут, промик, просовываю руку под ногу, выходное с кулак, кости торчат снаружи. Боец замычал. Когда приподнял его ногу, перевязывая её стерильной повязкой. Достал обломок небольшой доски, с поверхности воронки, приложил сбоку, еще раз замотал бинтом, зафиксировал. Ввел антибиотик. Срезал лямки бронника, убрал верхнюю, осмотрел, все чисто. Высунулся, немного из воронки со стороны сгоревшей брони, и резко назад, тут же опять ударили пули, о край. Нет это не профи, это радует, это просто обезьяны с мощными и навороченными винтовками. Профи снайпер мне не дал бы добежать, ну или уложил бы, уже тут пробив мой череп. В сторону наших, с шипением пролетели над моей головой пару гранат из рпг. Где то там взорвавшись. Вот так, у них еще и гранатометчики, а может сами с «мух» шарахнули.

-«Минус один» — раздалось в рации.

Снайпер наш, убрал вылезшего из окна гранатометчика чичей.

-«Что со другими ?» спросил я. «Не дают голову поднять, подойти ко второму»
-«Щас бмпэшка из далека, обработает, но быстро уйдет, у тебя будет время» проговорил капитан в рацию.
-«Я готов пусть шмаляет» — ответил я.

Через минуту раздались выстрелы из автоматической тридцати миллиметровой пушки БМП.

В ту же секунду выкатился из за укрытия, быстро подполз, благо рядом. В сторону бэмпэшки пролетели несколько снарядов с рпг, где там шарахнуло. Так осматриваю, пульс слабый, почти нет, кровь кругом, я прям в луже, бронежилет на животе как бы вздут, приподнят, срезаю, поднимаю, всё конец. Видно пуля прошла в поясницу, и вышла в районе пупка, не пробив бронежилет с другой стороны, тем самым сделав своё коварное дело. Превратила органы в кровавое месиво. Боец хрипит, что то шевелит губами и пытается схватить последний глоток воздуха. Как бы задыхается, широко отрыт рот и глаза, зрачки расширенны, не реагируют. Синие губы. Это агония. Это конец. Серое, задымленное небо Грозного останется в его молодых глазах.

Отползаю обратно, в воронку. БМПэшка вроде успела уйти. Пытаюсь затянуть первого бойца в глубь канавы, в этот момент пуля, попадает солдату в стопу, разворотив её. В сантиметре от моей головы врезается в землю. Через секунду другая стопа с ботиком превращается в лохмотья.

Тело вздрогнуло, солдат застонал.
-«Ах вы ебанные сукиииииии….» заорал я во всё горло.

Видя происходящее и слыша мой отчаянный крик. Мужики начали стрелять из всего. Над головой пролетали снаряды от «мух», длинными очередями бил пулеметчик, не боясь словить пулю как «засветившийся».
-«Медицина, щас будут танки давай держись» — проорал в рацию капитан.

Кое как затащил бойца, но голова моя получилась, стала торчать чуть выше. Активизировались.

«Щелк», ударилась рядом. Спрятал голову в плечи. Почти лег на солдата. Доставил бинты, стал заматывать стопы.

-«Терпи, терпи. Иначе никак. Иначе всё зря» — прокричал я ему. Из за шума боя было плохо слышно.

Опять мелькнул я и тут же ударились пули. Ага видно озверели, видно стреляют не боясь. Бесит их наверное, что попасть не могут. Стрельба с нашей стороны стихла, наверное подошли танки, подумалось мне. Хорошо, успеем спасти.

Когда я фиксировал вторую стопу, раздались четыре выстрела подряд, с позиции наших. Хлестких и громких – эсвэдэшка подумал я не отрываясь.
-«Снайпера уничтожены, слышишь лейтенант» — сказал в рацию разведчик.

Сиди пока, сейчас подбежим, если всё тихо значит больше их нет.
«Шмель , прикрой идём» — крикнули с позиции его коллеги.

Ко мне полусогнувшись подбежали три разведчика с капитаном, СОБРы прикрывают.

Капитан посмотрел на меня, сказал :

«Давай быстро уходим, мало ли что, бойцы помогите ему с раненым, остальные берем второго у брони» -командовал он резко и быстро.

Проходя я заметил снайпера, который делал зарубку на прикладе, и кивнул мне когда я прошел мимо, я кивнул в ответ, про себя подумал, вот профи.

Простой СВДэшкой, бряк звяк и готово.

В начале улицы уже стоял БТР, поднесли погрузили, двухсотого на броню. СОБРы принесли еще одного раненого из своего укрытия, это чичи с рпг шмальнули, зацепили , всё лицо посечено осколками. Пока ехали забинтовал СОБРа. Понял, что бронник и каску оставил там на позиции. Опять каску потерял.

«Да что ж такое» — постучал я по своей голове кулаком, коря себя за новый бронник и каску. Хотя не так жалко, может на передовой, бронежилет и пригодится кому то из бойцов.

БТР быстро летел по разбитым , освобожденным улицам города, тарахтя двигателями., где то так же была слышна стрельба и разрывы. Где то тоже шли бои.

Я посмотрел на раненого, да тяжело тебе придется в жизни. Долго и усердно лечится. Восстанавливаться. Может родина его не забудет, может поможет… закурил я дрожащей правой рукой, и задумался.

Поскриптум

Спустя какое то время, увидел «помощь» в жизни. Израненные телом и душой, они возвращались домой, если еще невредимый боец, мог себя найти, то безногим, безруким, или после тяжелейших ожогов, было деваться некуда. Спасение было на дне бутылки или в наркотиках.

Как то я «работал» над одним сержантом, с тяжелыми ожогами, мне сказали, что он вытаскивал из горящей брони, свой экипаж, вытащил всех. Не дал заживо сгореть друзьям. В этот момент вокруг шел бой. Я до сих пор поражаюсь мужеству российского солдата, в условиях экстремальных и смертельных, он проявляет себя просто невероятно. Наверное, потому что в роду России, во времена старой Руси, было очень много героев, и подвигов, и это уже передалось на генной основе, из поколения в поколение.

«Пришел в себя, лежу все там же. Какой то боевик снимает с меня ботинки, другой раздевает. Значит всё сейчас будут резать, мучить, на камеру снимать, орать «Аллаху Акбар»…Я приготовился, страшно не было, было всё равно.

Подошел главный, склонился надо мной.

«Давай так, лечишь наших войнов, мы резать твоих салаг не будем, пока…» — скривился он.
«Нахера раздеваете?» — приподнялся, сплюнул я кровавое месиво во рту.
«А чтобы не убежал далеко по развалинам.» — приставив пистолет к моей голове «чех».
«Хорошо бля живете, Стечкин все дела…» — посмотрел я на ствол в упор.

«Армия Ичкерии и тебе может платить много, если останешься, машину купишь, дом, бизнес большой откроешь, наши люди везде, во всех городах, всё почти скупили, и еще будут скупать, поможем…» — приподнял он меня, посадив на ящик, посмотрев прямо в глаза.

«Не, не надо, я в казарме привык жить, да общагах, мне золотые унитазы и Мерседесы, рвотные чувства вызывают…» — начал я немного смеяться, но дикая боль в ребрах остановила. Сломаны значит. Мало времени у меня, мало.

«Ладно неси медикаменты и веди где раненые. Солдат только не трогай, ты обещал. И это…наемников и арабов лечить не буду, это гавно пусть само лечится, твоим чеченцам помогу чем смогу, не согласен, кончай прям тут.» — выпучив глаза из под синяков на лице, посмотрел я на него. Наверное зрелище было смешное для него и окружающих, ибо они все хором стали ржать. Ну да со стороны, босой в тельняшке, морда месиво, зубов нет а командует.

Ну да со стороны, босой в тельняшке, морда месиво, зубов нет а командует.

Отказался лечить арабов и наемников, только из за того, что они переходили все грани в плане мучений солдат. Чича попинает, голову отрежет и пойдет дальше. А эти твари, больше всего измывались, и свинец заливали, и рубили, резали, выжигали глаза, вставляли в задний проход раскалённые прутья, вспарывали животы и наблюдали как солдат мучительно умирает. Полный абзац.

«Ладно ладно, пошли.»- сказал мне главный бандит.

«Дайте ему, что ни будь на ноги» — скомандовал он. Потом, что то по чеченски.

Мне принесли «берцы», мои сумки и еще одну с американскими медикаментами.

Попытался встать, а не могу, голова «едет» и все. Подошли два боевика, наемники, братья наши славяне! Подняли меня, потащили. Я посмотрел на яму с солдатами, испуганные лица. Рядом возле ямы лежали два раненых, судя по всему омоновцы, или еще кто из МВД. Я приостановился и сказал :

«Держитесь братишки, если что кричите я услышу!»
«Иди давай, а то сейчас прям тут завалю…» — заорал один из наёмников помогавших мне.
«Ага конечно завалишь, вы же блядь братья, по братски…» — не договорил я, меня сильно ткнули в спину дулом автомата.

Стали подниматься, слышны разрывы, но далековато. Видно бой перешел на другую улицу. Нога уже онемела, блин не хорошо.
Перешли площадку, из одной квартиры был спуск в подвал, в подвале ходы сообщений. Окопы в полный рост, блиндажи, укрепления. Да бля не слабо они укрепились, готовились, видно долго и тщательно.

На полу доски, на досках лежат раненые боевики, много их было, вонь была страшная, порох вперемешку с гнилым мясом. Что интересно, арабы и другая наемническая шваль лежала отдельно, в другой комнате. Заглянул немного, да рвут их в клочья, молодцы ребятки.

Оказал помощь первому, множественные осколочные ранение ног, туловища. Не жилец почти. Перешел ко второму, пулевое в лопатку, вышла из ключицы сломав её. Стонет. Повязки, инъекции, закрепил кость. Повернулся ко мне.

«Спасибо тебе врач, я сам в больнице много лет проработал» — захрипел на ломаном русском.
«А в наше время решил переквалифицироваться на бандита головореза?» — прошипел я губами на которых запеклась уже кровь.
«Время такое!» — ответил он.

«Да нихрена, люди вы такие!» — сказал я и стал подниматься.

Я выглянул из за брони, посмотрел куда бежать и как. Да груды хлама на пути, но в принципе не далеко. С соседнего здания, высунулся спецназовец, кивнув что если что прикроет.

Ну с богом, быстро выбежал я на дорогу, перепрыгнул, кучу железа, сваленное дерево, за что то запнулся, но не упал. В далеке послышалась стрельба, но не в меня. Добежал, заскочил в оконный проем, который был до земли разрушен. Все на месте.

«Здорова мужики, меня …. зовут» — представился я.
«Привет меня Олег» — поздоровался со мной командир группы, высокий капитан.
«Ну как тут у вас, раненые есть?» — спросил я.
«Были…»- показал он на бойца накрытого тряпкой.
«Пулевое в шею и в голову, пол часа промучился и умер…» — тихо сказал он мне.

Я присел, приподнял покрывало с лица. Да не спасти было. Видно тело еще старалось жить. Поэтому так долго не умирал. По лицу взрослый мужик лет тридцать, не бритый.

«Возле моста через Сунжу, словил» — кивнул в сторону моста, один из бойцов.

Я встал, в ушах опять зазвенело. Прошелся по их позиции, до конца коридора, осторожно высунулся в окно, на земле в грязи лежали тела двух боевиков, с зелеными повязками на голове и рукаве. Боец который стоял рядом, сказал, что час назад, пытались пролезть, но вовремя заметил и положил их на месте. Еще дальше в кирпичном здании, с зеленым флагом на крыше, сидят ОМОНовцы, их постоянно обстреливают, из всех видов оружия. Они пару часов назад, захватили его. Как только я отошел от окна услышал пару разрывов в их стороне, скорее всего РПГ, а может и еще что.

«Ладно я назад, если, что будем вместе, позиция у вас гавно мужики, может к нам ?» — обратился я к командиру группы.

«Да ёб она хоть и «жиденькая» но «пятак» напротив и со двора простреливает, а если, что всегда можем к пехоте свалить» — ответил мне офицер, откручивая фляжку с водой.

Я кивнул, ничего не сказав, и когда приготовился для броска через дорогу назад, раздались выстрелы, и хлопки, машинально упал на пол, перекатился к стене. Приподнялся на колени, двух этажное здание где сидели пехотинцы и ВВшники, было покрыто пылью от попаданий пуль, и разрывов гранат. Обстреливали их конкретно, второй этаж «сыпался» на глазах. Подбили броню, она сильно взорвалась. СОБРы, моментально вычислили откуда ведется огонь, и закидывали с «подствольников» ибо очередями было не удобно. С «Мухи» тоже, мешали развалины. А, высунутся означало наверняка словить пулю.

«Да и хуй с вами, золотые рыбки, и вам не долго ходить по земле осталось…» — ответно сплюнул я на пол.

Чеченец разозлился, видно он хотел жить долго, катаясь по Москве на мерсе, а такой расклад не устраивал. Начал молотить меня кулаком по голове, что то визжа на своём родном наречии. Это увидели арабы тут же подбежали, схватили меня по мышки подняли, стали оттаскивать обратно. Громко горланя на своём языке.

Перетащили в подвал, где была яма с ранеными. Точнее то что от них осталось. Половине отрезали головы, другие еще хрипели с перерезанными. Пару наемников зачем то собирали их кровь в банки прислонив к шеи, не добивали а мучали, изощренно, протыкая ножами спину и животы.

«Ах ты сука, черножопая» — взревел я.

«Вот твоё слово. Кусок говна и то дороже стоит» — заорал я командиру бандитов. Он стоял чуть подальше от меня.

«Я с кафирами не договариваюсь, я их имею и режу» — начал было ржать он.

Не знаю откуда появились силы, но резким броском кинулся в его сторону, и нижним апперкотом правой, чуть присев, от корпуса нанес ему жесткий, сокрушительный удар в челюсть, с низу. Видно десять лет боксом дало о себе знать. Послышался хлопок, и треск. Боевик сел на задницу, из за рта шла кровь. Видно он и не понял, что произошло. Сидел и хлопал глазами.

«На сука!!!!» — выдохнул я с криком.

Сзади меня тут же оглушили, наверное прикладом. Я упал на колени. Оттащили в угол подвала, зажгли фонари, один стал включать камеру. Другие наемники, сняли обувь.

«Звание, фамилия, какая часть?» — спросил один из наемником на ломаном русском. Наведя на меня видео камеру. Другие же встали напротив, один поднял на меня АК 74.

«Рядовой Иванов, гусарский полк её величества» — чуть усмехнулся я.

Тут же наемник с АК 74, выстрелил рядом с моим ухом, так что я оглох на него.

«Еще раз, и следующая пуля полетит тебе в лицо» — завизжал наемник, брат наш славянин, стоявший рядом.

«А ты вот мне скажи, ты то что тут делаешь? Что неужели такие бабки платят? , что ты пацанов да офицеров готов мучить и убивать?» — скривившись от боли в ноге сказал я, в этот момент он наступил мне на повязку пропитанную кровью. А дуло автомата приставил к голове.

Что то заговорили арабы, доставая ножи. Оттолкнули славянина боевика. Подошли ко мне, перевернули на живот. Один ударил ножом по ноге, которая перевязанная, что то орал и очень часто говорил. Еще один железным прутом, начал бить по спине. Началось, промелькнуло в голове. Сейчас будут мучить, потом резать.

Отключился, от боли быстро, не знаю сколько прошло времени, но по моему очень мало.

Отключился, от боли быстро, не знаю сколько прошло времени, но по моему очень мало.

Потому что продолжали избивать, но уже так не сильно и без энтузиазма. Связали ноги, руки за спиной. Приподняли положили голову на кусок бревна. Двое на меня навалились, один держал за голову, камера снимала, била в лицо фонариком. Боевики начали орать «аллаху акбар». Ну все сейчас будет конец.

На верху раздалась отчаянная перестрелка, крики, разрывы гранат. Опять крики. Длинные очереди. Кто был в подвале вскочили. Метнулись на выход двое высунулись из проемов подвалов и стали куда то стрелять. Меня сильно пнули в живот, почти отключился.

Стрельба нарастала, слилась в едино. Разрывы, крики, длинные автоматно-пулеметные очереди. Один боевик возле бойницы в подвале, плашмя упал на пол, от головы его шел дымок. Второй побежал на верх с криком. Слышу одним ухом, наши русские маты, в вперемежку с чеченским визгом. Как же все таки они грозно звучат в бою. Теперь я понимаю, почему чичи срались когда русские мужики при штурме здания, начинали орать и матерится, да и фашисты тоже в штаны валили кучами в окопах Сталинграда.

Перевернулся на спину, пытаюсь развязать руки, нет не могу сил нету. Перестрелка была уже в здании, и разрывы гранат осыпали на моё лицо пылью с бетонного потолка.

В один миг всё затихло, просто стало тихо. Послышались чеченские голоса. Мля неужели отбили.

«Где блядь пленные сука??» раздался русский бас, и последовавший за ним одиночный выстрел.
«Ааайй.. аллаху…не стрэляй» -заорал кто то с верху.
«Ты что меня дрочишь, гнида чёрная!?» — еще сильнее послышался рык.

«Паудваль Паудваль, тамь зау перегородкоу» — заплакал кто то на ломаном русском.

Послышался одиночный выстрел, и что то свалилось в проём подвала.

«Пленные есть, выходи руки в гору блядь, а то щас закидаем гранатами» — уже перед входом кто то крикнул и высунул ствол автомата.

Ну не хватало, чтоб свои сейчас меня тут завалили. Попытался крикнуть не могу. Нет голоса. Слёзы потекли из опухших глаз от беспомощности.

«Кидай туда пару эФок, по любому чичи засели гниды, а наши бы уже ответили…» — кто то сказал, из проема входа.

«Сука бля кидаю…» — заорал боец.

«Братишкииии я живоооой…» — что есть мочи выдавил я из себя, но звук получился приглушенным как из бочки.
ответить

Но не добежав споткнулся как о стену, упал. Взвыл, боль чуть ниже ребер, еще успел подумать, что вот и все. Нет если чувствую, значит жив, надо ползти к нему. Дополз, хрипит, глаза закатил, шея с оторванным куском мяса, артерия бьет. Рукой зажал, рану.

«Стой, стой, да подожди ты, не трогай, сейчас я помогу» — кричал я ему в лицо, доставая с сумки бинты.

«Аллаху Акбар»- раздался человеческий визг совсем рядом. Стреляли уже почти в упор.

Выстрелы, хлопки, темнота…

Очнулся, в каком-то подвале. Вокруг лица бородатые с зелеными повязками на голове.

Чичи бля, всё пиздец. Успел подумать я, и рука поползла к карману где хранилась эфка.

«Лежать урод» — сильно пнул меня в бок один из боевиков в маске, стоявший рядом. Судя по акценту, не чеченец, а наш. В масках в основном ходили наемники из стран СНГ, и бывшего СССР, боялись что их могут опознать.

Да гранатки уже не было, видно сразу «прошлись». Ибо и сумки и бронника тоже не было. Потянулся рукой к ребрам, целы. Боль дикая, гематома, значит бронник выдержал. Спасибо тебе Жека.

На улице слышно не далеко стрельбу и разрывы, значит еще в городе, не утащили далеко.

«Кто такой, с какой части, медик что ли?» подошел ко мне один из боевиков с рацией, и бородой до пуза.
«Да врач» — прохрипел я.
«Щас мы тебя кафир резать будем, а ты будешь плакать и скулить…свинья» наклонился он ко мне приставив нож «полумесяцом» к лицу.
«Пошел …на…» — не успел договорить я как кто то пнул сильно в лицо и я почти отключился.

Говорили на арабском, ясно значит наемники. И чичи тут же, еще и браться славяне. Глаза испуганные, грязные. Ага значит дают вам просраться.
Двое боевиков стали меня поднимать, посадили на кушетку.

Подошел как я понял один из главных.
«Мы тебя не убили только потому, что ты врач, а не солдат или ВВэшник» — почти на чистом русском сказал мне чеченец.
«Ну спасибо вам» — ответил я, сплюнув кровь.

В этот момент затащили в помещение, троих солдатиков, судя по возрасту срочники. Избивая бросили на цементный пол. Солдаты было видно сильно раненные, ноги почти у всех перебиты.

«Братишкииии я живоооой…» — что есть мочи выдавил я из себя, но звук получился приглушенным как из бочки.

От боли почти потерял сознание, в глазах помутнело. Послышался топот, мат. Несколько теней метнулось ко мне.
«Медицина бля, живой браток, бля живой…» — узнал я знакомый голос капитана ГРУ.
«А мне нельзя пока умирать, я еще дом не построил, и сына не сделал…и чего там еще…» — прошептал я в прокопченное лицо в «бандане».
«Бля молчи, силы береги, молчи медицина!» — стал приподнимать потихоньку меня с пола капитан.
«Ах суки, как же они тебя истерзали то…» — начал разматывать мне ноги один из разведчиков.
«Аккуратно, смотри чтоб растяжку черные за спиной ему не поставили» — присел боец за мной, когда меня стали приподнимать.
«Сам бля не дурак.» — прорычал капитан.
«Командир, тут в соседнем подвале, пленных взяли, чичи, арабьё, еще какие то непонятные звери!» — зашел боец в подвал.
«На улицу их, перед выходом бля поставь, проверьте карманы хорошенько бля, чтоб бля без сюрпризов!» — скомандовал он.

Меня развязали, подняли под руки, потащили наверх. Вроде было пасмурно, но резкий свет ударил очень сильно по глазам.

«Давай, давай бля, через пару минут броня подскочит, потерпи медицина, потерпи браток…» — повторял всё капитан.
«Кто ж пленных то так резал?» — спросил второй боец, державший меня.
«Да все они и резали» -почти прошептал я.
«Марио», «Длинный» бегом сюда» — заорал капитан.
«Живой ?» — видно тоже удивились они.
«А что мне будет…» — вроде более менее начал приходить я себя.

Присел на груды камней, стали перевязывать раны, разбитую голову, сам я не смог, сил уже не было. Я осмотрелся, вокруг лежали убитые боевики, кто то из разведчиков собирал у них оружие, и прочее.

Бой длился не больше десяти минут, значит подошли врасплох, тихо.

Позже я узнал, что когда тащили меня и еще нескольких пленных, их засекли артиллерийская разведка, сидевшая на крыше одного из зданий, «наводчики» так сказать. Передали координаты, по связи, грушники были рядом и решили проверить. Подошли тихо, почти в плотную, на бросок гранаты, и ударили. Боевики даже понять не успели, что произошло, как над их телами уже начали жужжать мухи.

Боевики даже понять не успели, что произошло, как над их телами уже начали жужжать мухи.

Прибежали разведчики, запыхавшиеся, с их стороны была слышна стрельба.

«Надо уходить» — прокричал один.

«Чехи сюда пробиваются» — добавил он.

Капитан убежал в подвал.
Оттуда выпнули пятерых, пленных боевиков. Одного наемника светлого славянина. Пару скорее всего чеченских боевиков и двое арабов.

Поставили на колени, руки за голову.

«Кто пленных резал, бля» — заорал капитан.

«Тот что, белобрысый сжег двоих омоновцев раненых, во дворе где то, облил и сжег, арабы измывались, чичи тоже резали» — почти проорал я и на разбитых глазах навернулись слезы, и потекли по опухшему от побоев лицу. Я стал задыхаться, от злости и жалости к молодым пацанам которых сейчас по очереди вытаскивали с подвала.

Все оглянулись и посмотрели на меня, у капитана зашевелились желваки на челюсти. Один из разведчиков, смотревший на меня крикнул:
«У пленных гранаты»

И моментально, их тела были разорваны автоматным огнём.

«Медицину на руки бля, остальным рассредоточится, дистанция пять метров бля, прикрываем друг друга, внимание на окна бля, идем быстро в бой не втягиваемся, быстро на, как и пришли бля…» — прокричал, командир грушников.

Меня подхватили, вперед побежали по развалинам и улицам несколько бойцов, справа и слева водили стволами автоматов по окнам разведчики, все почти бежали, но осторожно, всматриваясь в каждый дом, проулок, развалину…».

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

Кажется, это было только вчера. И обещания «взять Грозный одним полком», и новогодняя кровавая бойня, и ужасная кровопролитная война. Столько лет прошло с тех пор. Как быстро летит время… Сегодня мы предлагаем вашему вниманию, уважаемые читатели, хронику тех страшных событий.

Операция по восстановлению конституционного порядка на территории Чеченской Республики в 1994 – 1996 г. стала серьезным испытанием для России и ее армии. Хотя надо отметить, что подобные акции уже проводились Советской Армией в республиках Закавказья в конце 1980-х годов.

Особенностью же данной операции стало то, что в самопровозглашенной Чеченской Республике – Ичкерии имелась регулярная армия, вооруженная бронетехникой, артиллерийскими установками и даже самолетами. Особое значение при разработке операции уделялась захвату наиболее важных объектов и административных зданий в столице республики городе Грозном.

Для действия в Грозном была создана Объединенная группировка войск, состоявшая из четырех групп:

• «Север» (под командованием генерал-майора К. Пуликовского) в составе сводного отряд 131-й мотострелковой бригады, 81-го мотострелкового полка, 276-го мотострелкового полка (всего 4.100 человек, 80 танков, 210 БМП, 65 орудий и минометов);

• «Северо-Восток» (под командованием генерал-лейтенанта Л. Рохлина) в составе 255-го мотострелкового полка, 68-го отдельного разведывательного батальона (всего 2.200 человек, 7 танков, 125 БМП и БТР, 25 орудий и минометов);

• «Запад» (под командованием генерал-майора В. Петрука) в составе сводного отряда 503-го мотострелкового полка, сводного полка 76-й воздушно-десантной дивизии, двух сводных батальонов 21-й и 56-й воздушно-десантных бригад (всего 6.000 человек, 63 танка, 160 БМП, 50 БМД, 75 орудий и минометов);

• «Восток» (под командованием генерал-майора Н. Стаськова) в составе сводного отряда 129-го мотострелкового полка, сводного полка 104-й воздушно-десантной дивизии (всего 3.000 человек, 45 танков, 70 БМД, 35 орудий и минометов).

Руководство штурмом осуществлялось оперативной группой во главе с министром обороны Павлом Грачевым, расположившейся в Моздоке.

Общая численность наступающей группировки составляла свыше 15.000 человек, около 200 танков, свыше 500 БМП, БМД и БТР, 200 орудий и минометов. При этом в резерве числились подразделения 131-й мотострелковой бригады и 503-го мотострелкового полка.

Таким образом, в город планировалось вводить не более 12.000 человек, что составляло соотношение с обороняющимися боевиками и ополченцами как 1,3;1, вместо положенного по тактике боевых действий в городе 5:1 (по имеющимся данным, группировка дудаевских войск достигала 9-10 тысяч человек, 30 танков, 40 БМП и БТР, 100 орудий и минометов, а также более трехсот единиц противотанковых средств. Она состояла из регулярных частей армии Ичкерии и более 1,5 тысячи наемников с Украины и некоторых арабских стран).

Предполагалось, что в результате действий федеральных войск по трем сходящимся направлениям основная группировка Дудаева, находящаяся в центре города, оказалась бы в полном окружении.

По утверждению командующего Северо-Кавказским военным округом генерал-полковника А. Квашнина, подготовка в операции осуществлялась следующим образом: «…Задача командующим войсками группировок по действиям в городе и подготовке штурмовых отрядов была поставлена 25 декабря. Лично мною с командиром, начальником штаба и командирами батальонов 81-го мотострелкового полка, действующего на главном направлении, были проведены занятия по организации взаимодействия при выполнении боевой задачи в Грозном.

29 декабря на КП Объединенной группировки проводились окончательная отработка организации взаимодействия с командующими группировок, командирами частей и соединений, привлеченных к участию в операции. Каждому командиру штурмового отряда, штурмовой группы были подготовлены и вручены крупномасштабные карты, планы города, фотосхемы районов предстоящих боевых действий. Особое внимание в ходе занятия было уделено организации взаимодействия, способом взаимного опознавания частей и подразделений Вооруженных Сил и Внутренних войск МВД».

Как покажут дальнейшие события, именно отсутствие схем и карт, а также отсутствие взаимодействия между частями группировок приведу к большим потерям в ходе штурма города.

Сложные метеоусловия не позволили широко применять авиация для уничтожения боевиков. Однако с 21 по 24 декабря фронтовые бомбардировщики Су-24М нанесли удары по позициям боевиков на окраине и в центре города.

В 6.00 31 декабря 1994 года начался штурм города. К 15.00 практически без боя подразделения 81-го мотострелкового полка и 131-й мотострелковой бригады заняли позиции в районе железнодорожного вокзала.

Командир 81-го мотострелкового полка полковник А. Ярославцев в одном из интервью рассказал следующее: «…У меня была задача выйти на улицу Маяковского к 16.00. В этот момент у нас с майкопцами получились небольшие неувязки. Насколько я понял, их задача состояла в том, чтобы поддерживать нас, наращивать наши усилия, если нас остановит противник. Они же начали обгонять нас, вклиниваться. Но потом разобрались в ситуации, все пошло в норму. Впереди у меня был начальник штаба Семен Бурлаков. Фактически это был мой таран… Сопротивление в общем-то было слабое, хорошо, видно, поработала артиллерия, да и фактор внезапности свое сделал. К улице Маяковского дошли быстро и без потерь. Посмотрел на часы – 11.00. Доложил генералу Пуликовскому о выполнении задачи дня. Пуликовский выслушал и произнес: «Вперед». Что делать дальше, я знал – начал движение в сторону дворца и вокзала…».

Обходным маневром, оставляя в стороне центральные улицы, колонны группировки «Северо-Восток» вышли в 14.00 к мосту через Сунжу восточнее площади Орджоникидзе.

Подразделения группировки «Запад» попали в подготовленные засады, в течение долгого времени отбивали атаки боевиков, но в итоге отошли и заняли позиции в районе парка имени Ленина и на кожной окраине города.

Авангард группировки «Восток», наступая вдоль железной дороги, вошел в город, но затем, углубившись на 3-4 квартала, был остановлен боевиками. По решению командующего группировкой маршрут был изменен. Однако подразделения вновь попали в засаду. В течение ночи с 31 декабря на 1 января они отбивали атаки боевиков и, понеся потери, отошли на ранее занимаемые позиции.

Не выполнили задачу и Внутренние войска. Они стояли на месте, когда в городе гибли солдаты и офицеры Министерства обороны. Командир 81-го мотострелкового полка полковник А. Ярославцев о взаимодействии с Внутренними войсками сказал так: «… Вечером 30-го мне сказали, что полку придаются два батальона Внутренних войск. Прибыли же три Бронетранспортера…»

Вмешательство в руководство операцией значительного числа высоких начальников при отсутствии твердого единого руководства также не способствовало эффективному управлению войсками.

В результате сложилась сложная обстановка, когда в город смогли пробиться лишь группировки «Север» и «Северо-Восток», которые вели бои в окружении, будучи блокированными превосходящими силами дудаевцев. Грамотные действия командующего северовосточной группировкой генерал-лейтенанта Л. Рохлина, правильно оценившего ситуацию и занявшего оборону в районе городской больницы и консервного завода, позволил избежать разгрома и уничтожения частей, наступавших на этом направлении.

Подразделения группировки «Север», встав колоннами вдоль улиц у железнодорожного вокзала, не заботились об организации надлежащей бороны и укрытии техники, не вели разведку. Это позволило противнику скрытно сосредоточить там ударную группировку численностью до 3,5 тысячи боевиков, 50 орудий и танков. Бой начался в 19.00 31 декабря и продолжался всю ночь.

В результате батальоны 81-го мотострелкового полка и 131-й мотострелковой бригады были рассеяны и частично уничтожены. Остатки группировки попытались закрепиться на железнодорожном вокзале, однако здание, имевшее множество выходов и огромные окна, было мало пригодно для обороны. Командование федеральных сил попыталось разблокировать их, но, к сожалению, это привело к новым жертвам – попало в засаду и была частично уничтожена группа специального назначения под командованием лейтенанта Д. Ерофеева.

После этого такая же задача была поставлена батальону 76-й и батальону 106-й воздушно-десантных дивизий под общим руководством подполковника Г. Юрченко. Ввиду отсутствия карты было принято решение наступать вдоль железной дороги.

В 17.40 в районе станции Грозный–Товарная десантники попали под обстрелы боевиков. В результате были уничтожены три БМД и две САУ «Нона-С». Вскоре стало известно, что части, к которым отправились на помощь десантники, из района железнодорожного вокзала уже вышли. Батальоны вернулись на исходные позиции.

Командир 19-й мотострелковой дивизии полковник Г. Кандалин отказался выполнять приказ о выдвижении в город для помощи окруженным.

К вечеру 1 января наступление федеральных сил захлебнулось, город по-прежнему находился под контролем боевиков. По Грозному блуждали мелкие группы российских войск, уцелевшие в новогоднюю ночь. Весь город был усеян подбитой техникой и трупами российских военнослужащих.

Количество погибших и пропавших без вести солдат и офицеров федеральных сил достигло 1,5 тысячи человек. Только 131-я мотострелковая бригада потеряла 15 танков, 47 БМП. Погиб командир бригады полковник И. Савин и более 85 его подчиненных.

Заместителю командира 81-го мотострелкового полка по воспитательной работе полковнику И. Станкевичу также не без потерь удалось вывести своих подчиненных из окружения. В ходе новогоднего штурма полк потерял около 60 человек убитыми, были ранены командир и начальник штаба полка и еще 140 солдат и офицеров, десяти военнослужащих пропали без вести.

В 22.30 1 января две группы десантников 106-й воздушно-десантной дивизии по 30 человек под руководством капитана Кошелева и Теплицкого в пешем порядке пробрались к вокзалу и тихо без боя заняли две оставленные на ночь боевиками пятиэтажки. Появление десантников стало полной неожиданностью для дудаевцев. В течение нескольких дней подразделения 106-й воздушно-десантной дивизии под руководством подполковника С. Голубятникова заняли ряд зданий вокруг вокзала, затем была организована их грамотная оборона. Таким образом, десантники сумели сковать возле здания вокзала значительные силы боевиков.

Для более успешного продолжения боевых действий были заменены некоторые командиры. Командующим группировкой войск «Запад» вместо отстраненного генерал-майора В. Петрука был назначен командир 76-й воздушно-десантной дивизии генерал-майор И. Бабичев. Командиром 19-й мотострелковой дивизии – полковник В. Приземлин.

Группировки «Север» и «Северо-Восток» были объединены в одну – «Север» под командованием генерал-лейтенанта Льва Рохлина. Также эта группировка была усилена прибывшей из Сибирского военного округа 74-й отдельной мотострелковой бригадой.

К 3 января на территории города образовалось несколько очагов сопротивления, состоящих из подразделений рассеянной группировки «Север» и прорвавшихся в город десантников. Наиболее важным в стратегическом плане был район железнодорожного вокзала, контролируемый сводным полком 106-й воздушно-десантной дивизии.

Из Грозного были выведены подразделения 81-го мотострелкового полка и 131-й мотострелковой бригады, понесшие большие потери в ходе новогоднего штурма.

Войска, оставшиеся в городе, продолжали отбивать постоянные атаки боевиков. Так 3 января в засаду попала рта 276-го мотострелкового полка, сопровождавшая колонную с боеприпасами, в результате чего погибло 15 человек.

Начиная с 5 января федеральные силы активизировали свои действия. 129-й мотострелковый полк, совершив обходной маневр, вышел к северной окраине города. Дошел до центра города и, сломив ожесточенное сопротивление боевиков, занял позиции на восточном берегу реки Сунжа. В результате под контроль наших войск были взяты три моста через реку. Это обеспечило условия для более активных действий войск в восточной части города.

Южное направление по-прежнему оставалось незаблокированным. Сложившаяся обстановка и состояние действовавших на этом направлении частей федеральных войск не позволили сделать этого, но для прессы было подготовлено другое обоснование.

Как объяснял начальник штаба Объединенной группировки федеральных войск генерал-полковник Леонтий Шевцов, «принятие такого решения было продиктовано соображениями гуманности. Это позволило эвакуировать значительную часть мирного населения в горные районы и другие республики, сохранить жизнь тысячам жителей Чечни, несмотря на издержки в этом случае чисто военного характера».

Между тем открытый свободный проход в Грозный на южном направлении способствовал подвозу боевиками боеприпасов, вооружения и материальных средств, поступлению пополнения, а в последующем – и отходу основных сил дудаевцев после боев в Грозном в горные и предгорные районы и продолжению сопротивления вне столицы Чечни.

9 января Правительство Российской Федерации ввело 48-часовой мораторий на ведение боевых действий для вывоза раненных и убитых из зоны боев. Этот мораторий с обеих сторон был выдержан, чего нельзя сказать о последующих.

11 января в результате минометного обстрела загорелся склад боеприпасов в расположения 129-го мотострелкового полка. Было ранено 11 человек, сгорело 2 БТР и 18 автомобилей.

Подразделения российских войск вели тяжелые уличные бои с весьма призрачным успехом. Для завершения штурма города срочно требовались свежие силы и в город прибыли:

• сводный батальон 336-й бригады морской пехоты Балтийского флота под командованием командира бригады полковника Е. Кочешкова;

• сводный батальон 61 бригады морской пехоты Северного флота во главе с начальником береговых войск Северного флота генерал-майором А. Отраковским;

• 165-й полк морской пехоты Тихоокеанского флота под командованием заместителя командира 45-й дивизии морской пехоты полковника С. Кондратенко.

Все части прибыли без техники и к тому же были сформированы в спешном порядке, что не лучшим образом сказалось на боевой готовности подразделений. Так, например, батальон 336-й бригады доукомплектовывался 113 матросами с 75 кораблей Балтийского флота. Но тем не менее именно благодаря морским пехотинцам были захвачены позиции в центре города, к сожалению, ценою десятков жизней. Так батальон Балтийского флота в первый же день боев потерял 18 человек.

Большую роль в ходе штурма сыграли части специального назначения. Штурмовая группа 45-го полка специального назначения под командованием полковника П. Поповских без потерь захватила одно из тактически важных зданий в центре города – здание Института нефти и газа.

Однако трагедии случались и у спецназовцев. 14 января в здании, где находился отряд спецназа из Московского военного округа, сработало радиоуправляемое взрывное устройство, установленное боевиками. Погибли 35 солдат и офицеров.

Морально-психологическое состояние российских войск оставляло желать лучшего.

Холод, постоянные обстрелы, бессонные ночи, отсутствие какого-либо материального обеспечения, антиармейские настроения в стране, откровенно предательское поведение ряда депутатов Государственной Думы, находившихся в стане врага – президентском дворце, а также элементарный страх за свою жизнь приводили к нервным срывам и самоубийства среди солдат и офицеров.

В группе «Север» в результате минометного обстрела практически все части, входившие в группировку, лишились своих командиров. Был убит командир 33-го мотострелкового полка майор И. Корниенко, ранены командир 255-го мотострелкового полка полковник С. Рудской и заместитель командира 20-й мотострелковой дивизии полковник Н. Акимов.

Наиболее сложная ситуация сложилась после ранения командира 74-й мотострелковой бригады полковника А. Бахина. Командующий группировки генерал л. Рохлин рассказал об этом: «Вызвал к себе заместителя командира первого батальона. Я поставил им задачу по удержанию важнейших объектов, пообещал представить к наградам и вышестоящим должностям. В ответ замкомбрига заявляет, что готов уволиться, но командовать не будет. И тут же пишет рапорт. Предлагаю комбату: «Давай ты…» «Нет, – отвечает, – я тоже отказываюсь». Это был тяжелейший удар для меня. Сил и так не хватало. На учете был каждый взвод. А тут целая бригада осталась без управления…».

В это время федеральные войска, неся большие потери, отбивая контратаки боевиков, захватывали ключевые позиции в центре Грозного. Была изменена тактика боя. Упор делался на создание опорных пунктов в многоэтажных зданиях, ведение наступления с использованием небольших мобильных штурмовых групп, массированное использование снайперов и, главное, эффективное использование артиллерии и авиации. В условиях уличных боев и чрезвычайно извилистой линии фронта, когда дистанция между российскими и чеченскими отрядами порой сокращались до гранатного броска, от летчиков и авианаводчиков требовалась ювелирная четкость к работе.

К сожалению, было отмечено несколько случаев, когда из-за ошибок в целеуказания авиабомбы и НУРСы поражали здания, уже захваченные российскими войсками. Но даже при этих по большому счету неизбежных трагических инцидентах ВВС внесли немалый вклад во взятие города. Должность авианаводчика, так необходимая для полноценного применения авиации, не предусмотрена ни в одном подразделении Сухопутных войск.

Эта проблема была решена после прикомандирования в полки летчиков из авиационных полков. Большая часть вертолетов и самолетов располагались за пределами республики, и связь с ними поддерживалась только через штаб Объединенной группировки. Бывали случаи, когда на позиции мотострелков приезжали летчики, отмечали на своих картах позиции боевиков, а после этого уничтожали их с воздуха.

17–18 января, как только позволила погода, штурмовики Су-25 нанесли по президентскому дворцу авиаудар с применением бетонобойных бомб и тяжелых НАР С-24.

Одна ракета снесла угол дворца, другая – разрушила целую секцию здания от крыши до земли. Бомбы, пробив перекрытия отдельно стоящего корпуса конференц-зала и толстые железобетонные своды, поразили размешенный под ним бункер и подземный переход, связывающий его с дворцом.

Утром 19 января подразделения 68-го разведывательного батальона, 276-го мотострелкового полка и морские пехотинцы Северного флота захватили президентский дворец. На его развалинах были установлены Российский и Андреевский флаги. В этот же день были захвачены и другие важные объекты в центре города (здания совета министров и гостиницы «Кавказ»).

К этому времени, приобретая определенный опыт, командиры больше внимания стали уделять подготовке подчиненных к боевым действиям в городе. В действиях офицеров больше стало осмысленности, инициативы. Значительно улучшилась управляемость подразделений и частей.

Нарастив усилия группировки войск «Восток», командование создало условия для блокирования города с южного и юго-восточного направлений, откуда по-прежнему боевики получали подкрепление, оружие и боеприпасы. Восточная группировка была переименования в группировку войск «Юго-Восток», ее возглавил заместитель командующего Приволжского военного округа генерал-лейтенант В. Попов.

3 февраля начался завершающий этап операции по разгрому незаконных вооруженных формирований в Грозном.

Для окончательного захвата города планировалось тремя сходящимися ударами группировок «Север», «Запад» и «Юго-Восток» закрепить разгром боевиков в Грозном.

В период подготовки новой операции велась усиленная разведка на всех направлениях, постепенно федеральные войска увеличивали зону своего влияния, выставляли блокпосты. Группировка федеральных сил была усилена новыми частями.

324-й и 245-й мотострелковые полки, совершив маневр, захватывали позиции на направлении Шала–Грозный, Хасавюрт– Грозный и дорогу Пригородно–Гикаловский. В это же время войска северной и западной группировок российских войск захватили господствующие позиции в центре города и на восточном берегу Сунжи.

Затем подразделениями морской пехоты и ВДВ были налажена переправы через реку Что и предопределило успех операции. Подразделениями 106-й воздушно-десантной дивизии были захвачены несколько высотных зданий, больница и блокирована площадь Минутка. Северная группировка завершила блокирование площади Минутка, взяв под контроль здания на площади Борьбы, в районе трамвайного парка и улицы Гудермесская.

К 6 февраля организованное сопротивление боевиков в Грозном было сломлено.

В течение 9-12 февраля группировка войск «Юго-Восток», усиленная 166-й мотострелковой бригадой, без потерь захватила дорогу Алхан-Юрт–Чечен-Аул, тем самым воспрепятствовав отходу боевиков из районов Алды и Новые Промыслы.

13, 15 и 17 февраля прошли переговоры командования федеральных сил с лидерами боевиков. Российскую сторону представляли А. Куликов, А. Квашнин и В. Корабельников. Руководителями чеченской делегации были Аслан Масхадов, Шамиль Басаев и Руслан Гелаев.

Федеральным командованием предлагалось остановить боевые действия, разоружить незаконные вооруженные формирования, кроме отрядов самообороны населенных пунктов, и приступить к подготовке выборов новых органов власти с учетом мнения населения оппозиционных районов. Все три дня сепаратистские лидеры отказывались принять наши условия и требовали немедленного вывода российских войск, выплаты контрибуции за причиненный разрушениями ущерб и выдачи лидеров оппозиции. Таким образом, эти переговоры изначально были тупиковыми и в итоге успеха не имели.

Командированию Объединенной группировки федеральных войск удалось добиться договоренности о прекращении огня с 16 по 19 февраля для обмена ранеными и военнопленными.

С 20 февраля боевые действия были возобновлены. В ночь с 20 и 21 февраля федеральные силы захватили господствующие высоты в районе Новых Промыслов, завершив полное блокирование города. В результате большие силы боевиков были окружены в районах Новые Промыслы, Алды и Черноречье.

Для воспрепятствования отхода боевиков в южные районы республик использовалась армейская и фронтовая авиация, которая взяла под контроль шоссе, по которому пытались прорваться чеченские автоколонны. В ходе операции по блокированию дорог было уничтожено 2 БТР и свыше 50 грузовиков и автобусов с боевиками.

К концу февраля ведение активных боевых действий в Грозном было завершено. Многие части Минобороны убыли к местам постоянной дислокации. В город были введены силы МВД, которые совместно с подразделениями Министерства обороны приступили к разминированию города и уничтожению мелких групп боевиков, оставшихся в городе.

Прибывающие в город подразделения ОМОН, СОБР и спецназа ГУИН имели слабую подготовку для ведения общевойскового боя, но их огромный опыт в захвате преступников, проведения объектов и разминировании помог эффективно бороться с дудаевцами. Проводимые силами МВД мероприятия журналисты стали называть «зачистками». Это слово настолько точно и кратко обозначало спецоперации федеральных сил, что вскоре им стали пользоваться все. Руководителем Объединенной группировки войск были назначен командующий Внутренними войсками генерал А. Куликов.

Предполагалось, что на этом ведение активных боевых действий закончится и Внутренние войска займутся разоружением боевиков.

Операция по захвату Грозного далась федеральным войскам немалой кровью. С 31 декабря 1994 года по 1 апреля 1995 года, по данным Генштаба ВС на тот момент, в ОГВ погибло 1.426, было ранено 4.630 военнослужащих, 96 солдат и офицеров числилось в заложниках у дудаевцев.

Основными причинами затянувшегося штурма города и больших потерь российских войск стали:

• недооценка подготовленности боевиков, возможностей их разведки;
• нерешительность многих командиров, особенно на первоначальном этапе;
• низкий уровень подготовки офицеров звена взвод–рота;
• отсутствие в наступающих подразделениях подготовленных корректировщиков артиллерийского огня и авианаводчиков, трудности с применением авиации в городе;
• неготовность федеральных сил к ведению боевых действий в городе;
• плохая обученность российских войск, неумение многих солдат управлять боевой техникой;
• отсутствие современных средств связи;
• не налаженное взаимодействие между наступающими войсками, между частями Министерства обороны и Внутренними войсками;
• плохое тыловое обеспечение федеральных сил;
• большое количество военной техники устаревших образцов и в неисправном состоянии;
• устаревшие карты местности (1972 г. запланированное их обновление в 1991 году выполнено не было, в результате на картах не были нанесены целые районы, построенные за эти годы), отсутствие планов штурмуемых зданий;
• активная поддержка боевиков местным населением;
• сформировавшееся в обществе резко негативное отношение к контртеррористической операции.

Рустам Соловьев. Журнал «Солдат удачи». №12/2004 г.

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства