11 января мы опубликовали статью о пленении военнослужащих 22 бригады спецназа ГРУ. Сегодня мы публикуем рассказ офицера, который командовал тем отрядом вначале, действовал в его составе до пленения и, так вышло, командовал на завершающем этапе. Уже в плену. Эта история от непосредственного участника тех событий, так сказать «из первых уст».

С начала описанных ниже событий, которые разворачивались в самом начале первой чеченской кампании, прошло уже более 20 лет.

Сейчас уже многие забыли, а тогда и в прессе, и по телевидению мелькали скандальные сообщения об отряде спецназа ГРУ, угодившем в плен к чеченским боевикам. Об этом было несколько публикаций и даже сюжет на ТВ, но ни одно из сообщений не соответствовало действительности, поскольку строились они на основе слухов и рассказов тех, кто там не был.

ПРЕДЫСТОРИЯ

Это был декабрь 1994 года. По прибытии в Моздок подполковник С.В. Бреславский, принявший командование 22-й бригадой спецназа, вызвал меня и приказал возглавить одну из групп. Я в то время был начальником оперативно-разведывательного отделения штаба отряда и посему возразил, что мое дело карты рисовать и других учить, как воевать надо. Но он в доступной форме мне объяснил суть моих заблуждений, и я, втайне радовавшийся возможности повоевать, без лишних слов начал готовить личный состав.

ПЕРЕД ВЫЛЕТОМ

31 декабря 1994 года в преддверии новогоднего штурма Грозного начальники из ГРУ запланировали вывод шести групп на территорию Чечни на трое суток. Три группы от нашей бригады и еще три от бердской должны были десантироваться с вертолетов в горах южнее Грозного. Общий замысел заключался в том, что во время штурма наши войска начнут выдавливать противника из города, и боевики вынуждены будут отходить в горы и на равнину.

Мы же тем временем начнем наводить артиллерию и авиацию на отступающего противника. А в ночь со 2 на 3 января мы должны были выйти на дорогу, провести засаду, после чего эвакуироваться с помощью авиации. Никто из авторов этой затеи даже не задумался о вероятности длительной обороны Грозного и возможных тяжелых городских боях. Задача нам еще тогда казалась бредовой, теперь же это очевидно.

Однако решение на действия было мной принято, при помощи старших офицеров отработано и нанесено на карту. Десантироваться я должен был на северных склонах Кавказского хребта в начале Аргунского ущелья. При этом я четко понимал, что в горах мне делать нечего.

Действовали отрядом из двух групп. Я командовал отрядом и одной группой, второй – старший лейтенант М.Абрамов. В каждой группе было по 12 бойцов. Вылетали на двух вертушках. На аэродроме встретили группы из бердской бригады. Им предстояло работать в районе Шатойского ущелья под Сержень-Юртом.

Личный состав на аэродроме проверял полковник Гаршенин из ГРУ. Проверил группу бердской бригады. Стал проверять наш отряд. Представляюсь: «Командир отряда начальник оперативно-разведывательного отделения штаба отряда майор Морозов». И тут началось. Он на начальника штаба бригады, которым тогда был Олег Мартьянов, орет: «Вы что? Командиром отряда штабную крысу назначили?!!»

Правда, Мартьянов его успокоил, сказав, что я только в сентябре сдал роту и что опыт Афгана – два года. Одним словом, достоин. На что Гаршенин весьма скептически произнес: «Ну-ну! Вам виднее, но что-то вы странного командира назначаете». Это меня сильно задело и впоследствии сыграло негативную роль.

НЕУДАЧНОЕ ДЕСАНТИРОВАНИЕ

К моменту десантирования под Грозным уже горели нефтяные скважины и обе запланированные площадки приземления – основная и запасная – были затянуты густым дымом, что не позволяло вертолету сесть. Вертолетчик мне так и сказал: «Братан, ни на первой, ни на второй площадке я сесть не смогу. Что будем делать?» В такой ситуации я имел полное право вернуться в ППД.

Но реакция Гаршенина спровоцировала меня искать площадку приземления дальше. Я представил, как он с ухмылкой скажет: «Ну, я же вам говорил, что не того вы командира назначили!» К тому же у меня в одном месте начался боевой зуд. Поэтому я сказал командиру вертолета: «Давай залетим за хребет, а там видно будет». За хребтом было ясно и солнечно, и площадка удобная обнаружилась. Я принял решение высаживаться здесь, чтобы потом вернуться на север в намеченный район.

Садимся. Моя группа была «заинструктирована до слез». Первым высаживаюсь я, за мной мой «телохранитель», далее все остальные «в нитку» – и в ближайшие кусты. Вертушка сразу отваливает. Высаживается группа Абрамова, выпускника Бакинского ВОКУ. Бойцы прыгают из вертушки и располагаются перед ней веером. Вертолет из-за этого взлететь не может. Наконец Абрамов понял свою ошибку и бойцов убрал. Вертолет отвалил. Я его потом начал ругать, а он говорит: «Нас так учили». Наверное, перепутал высадку при работе досмотровых групп с десантированием на задачу.

Начали подниматься на гору и уткнулись в старика, пасущего отару овец. Сзади село, впереди пастух. Обойти незаметно не получается. Садимся и ждем, пока он свалит. Заняли круговую оборону на склоне.

Вроде бы все нормально, но чую, что-то не то. Как-то на душе неспокойно. А в Афгане я привык внутреннему голосу доверять. У Абрамова был взводный, старший лейтенант Михайличенко. Вызываю его и ставлю задачу с бойцами досмотреть спуск с горы и выяснить, нельзя ли незаметно обойти этого пастуха. Он спустился и оттуда жестами показал, что пройти можно.

МЫ ОБНАРУЖЕНЫ

Поднимаю группу, снимаю головной и тыльный дозоры, которые находились выше и нас прикрывали. Но только мы приготовились начать спуск, как вдруг вижу, что выше нас двигаются семь боевиков с оружием. Шестеро с автоматами и один с гранатометом. Посмотрели на наши следы и разделились – двое в одну сторону, двое в другую, а трое прямо на нас, но пока нас не видят, поскольку мы в белых маскхалатах и не двигаемся.

Понимаю: стоит начать движение, нас сразу обнаружат, а группа развернуться в их сторону не успеет. Командую: «Всем замереть!», а мы с Мишкой снимаем автоматы с предохранителя и поверх голов группы берем боевиков на прицел. Так получилось, что они выше, и мы на фоне склона и поля хорошо видны.

Выходят на меня три боевика в колонну по одному. Впереди, судя по всему, командир. Я его выцеливаю в лоб, но прекрасно понимаю, что идущие за ним успеют открыть огонь и вероятность наших потерь высока. Бойцы сидят на корточках к ним спиной, и, чтобы открыть огонь, им надо развернуться, изготовиться и прицелиться. Понятно, что «духи» выстрелят раньше и кого-то обязательно зацепят.

Впереди идущий наконец почувствовал что-то. Подняв глаза, он наткнулся взглядом на зрачок ствола, смотрящий ему прямо в лоб. Немая сцена… Я жестом показываю, мол, отваливайте и расходимся мирно, а сам в напряжении жду. Если схватится за автомат, я сразу его валю. Но он все понял, что-то крикнул своим. Они развернулись, к ним присоединились остальные и быстрым шагом скрылись за холмом.

Я тут же подал команду: «Группа, подъем!» Вскочили, попытались их перехватить, но никого не обнаружили.

Анализируя ситуацию, считаю, что поторопился снять дозоры, которые могли бы нас прикрыть, находясь выше. При этом наверняка мы бы их завалили. А раз так, то можно было бы смело вызывать вертолеты, поскольку результат налицо. Это бы позволило избежать дальнейших неприятностей.

НОВОГОДНИЕ ТЕЛЕГРАММЫ

Выходим на площадку десантирования, и я, как в Афгане, даю радио: «Группа обнаружена, прошу эвакуацию!» Получаю ответ: «Вертолетов нет. Уходите на юг и продолжайте выполнение задачи». Но проблема в том, что предложенное направление движения выводило группу за пределы района, на который у меня была карта, поскольку задача была действовать не на юге, а севернее, ближе к Грозному. В таких условиях я не мог дать координаты группы, да и ориентироваться в лесистых горах, даже имея карту, довольно сложно.

Уходим, но периодически давим: «Прошу эвакуацию!» А это новогодняя ночь! В селах стрельба, ракеты пускают. Тут радист сообщает, что на «Ляпис» пришел вызов. Разворачиваемся, давим связь. Нам в ответ шифрограмма: «Поздравляем личный состав группы с Новым годом! Желаем счастья!»

Снова приходит вызов на «Ляпис». Снова разворачиваем станцию, снова идет шифрограмма, снова лезу с фонариком под спальник и колдую с ШСН. Офицеры в напряжении: «Ну?!» Зачитываю текст: «Поздравляем старшего лейтенанта Абрамова с присвоением внеочередного воинского звания «капитан». Без комментариев.

Веду группу просто по компасу на юг, авось повезет. И повезло. 2 января к утру вышли на какой-то карьер, посереди которого стояло дерево. Площадка для приземления одного вертолета просто идеальная. А если дерево спилить, то и две вертушки запросто сядут. Проблема только в том, что не можем определить и сообщить координаты. Даем радио в Центр такого содержания: «Нахожусь: координаты такие-то, южнее 5 километров. Имеется площадка приземления, прошу эвакуации».

Мне в ответ приходит радио: «Продолжайте выполнение поставленной задачи».

Какой задачи, если мы без карты? Даже если и обнаружим что-то, как передать, где это находится? Бред! Даю снова радио: «Прошу эвакуации!»

Мне снова: «Продолжайте выполнение поставленной задачи». К 3 января у нас закончился сухой паек. Наконец-то должны эвакуировать. Погода классная, даже бабочки летают. Небо ясное. В общем, нет видимых причин задерживать эвакуацию.

НОВЫЙ ДЕСАНТ?

Приходит первое радио: «Эвакуация во столько-то». Ну, слава богу! Спустя некоторое время приходит вторая радиограмма: «Прошу обеспечить безопасность площадки приземления». Тут-то мы и загрустили, поскольку стало ясно, что к нам будут высаживать еще кого-то. А поскольку мы засвечены, то и тем, кто высадится, тоже «кирдык».

Вертушки вышли четко на нашу площадку. По замыслу командования, я должен был встречать вертушки. Поэтому меня планировалось посадить в вертолет и направить в часть как не справившегося с поставленной задачей. На мое место летел майор Дмитриченков, он должен был возглавить отряд. Однако вышло иначе. Я понимал, что Абрамов хоть и является командиром роты, но в спецназовских делах разбирается не очень уверенно. Посему в целях обучения я взял его с собой на гору, откуда наводил вертушки. Вот почему во время высадки второго отряда меня на площадке не было, и увезти меня в бригаду не удалось.

Как я и предполагал, высадили еще один отряд. Вертушки ушли. К нам на гору поднялся командир отряда Андрей Иванов, злой, на меня не смотрит. А командир 3-й роты майор Андрей Хоптяр, прибывший с командиром отряда, поскольку мы с ним дружили, мне на ушко шепнул: «В бригаде тебе пи…дец!» Я удивился: «За что?» Он многозначительно пожал плечами.

КОНФРОНТАЦИЯ

Понятно, настроение у меня сразу испортилось. Но пока не стемнело, надо было уходить в заданный район. Ночью ходить я уже пробовал. Здесь не Афган, и действовать приходилось наоборот – пока светло идти, а ночью располагаться на отдых. Подхожу к Иванову и излагаю эту идею. Он на меня смотрит волком и ни в какую не соглашается. Дает понять, что он тут главный. Думаю: «И то верно. Чего я комбату указываю? Пусть рулит, раз прилетел».

Наступила ночь, и мы начали движение. Вскоре вышли к подходящей горочке. Я шел с отрядом в ГПЗ. Иванов в Афгане был ранен в ногу и заметно хромал. Подхожу на привале к командиру: «Ну что, Андрюха, ты понял? Здесь, как в Афгане, не выйдет. Вот горочка, надо на ней до утра перекантоваться, а с рассветом пойдем дальше». Тут он согласился. К утру погода испортилась. Небо затянуло, правда, снега не было. Но идти-то надо.

Подошел к комбату: «Показывай, куда двигаться, определи направление». Ну, он рукой махнул, и я со своими снова ушел в ГПЗ. Идем и идем. Команд никаких не поступает. Ходили-бродили, как туристы. Естественно ничего в этих горах нет и быть не может в январе. Боевики, понятно, все в Грозном. Поэтому я снова вышел с предложением: «Уходим отсюда на север, а потом возвращаемся домой. Толку от этого туризма не будет».

МЫ ЗАБЛУДИЛИСЬ

Но Иванов думал иначе. Ему надо было оправдывать свое прибытие. Потому он погнал туфту в центр. Пролетела пара «сухарей» – он дает радио: «Наблюдаю работу авиации, подтверждаю поражение целей». Каких целей? Какую работу? Но в бригаде сразу оживились. Вот, мол, прилетел Иванов, и дело пошло. Морозов ходил и только эвакуации просил. А тут информация пошла… 5 января даем очередной сеанс связи. Ко мне подбегает Хоптяр:

– Михалыч, покажи на карте, где мы находимся?

– А я откуда знаю? Нас командир ведет.

Неверно, конечно, это, но я с обиды на ориентирование забил. Думаю: раз комбат здесь, пусть сам и рулит. Одним словом, мы заблудились, поскольку Андрюха показать точку на карте, где мы находимся, не мог.

К вечеру 5-го мы пересекли какое-то шоссе, которое на карте не значилось. На ночь остановились и стали прикидывать, где же мы оказались. Карты у нас – образца 1976 года. На них эта дорога не обозначено. Решили, что, может быть, это проселок, который ведет к ретранслятору и который к 1995 году заасфальтировали. Движение машин по дороге не было выявлено.

К утру 6-го выпал снег. С одной стороны, это должно скрыть наши старые следы, даже если кто-то и шел за нами. В то же время теперь на снегу все наши передвижения можно легко засечь. Если пройдет 50 человек, то эту слоновью тропу только слепой не заметит. Утром у нас случился «совет в Филях», правда, Кутузова не оказалось. Хуже нет, когда в отряде 11 офицеров и прапорщиков. Все же грамотные, принцип единоначалия начинает страдать.

Андрюха предложил пересечь дорогу и уйти на север. Я – идти на восток, чтобы не пересекать дорогу и не демаскировать нас. Далее – идти до речки Аргун, а потом, перебравшись через нее, двигаться к трассе. Захватить транспорт и на нем выскочить на равнину, а уж там нас какой-нибудь отчаянный летчик, может, и подберет.

ДЕМОКРАТИЯ?

Иванов предложил, раз мнения разделились, голосовать. Все поддержали это решение. Поступила команда: «Морозов, вперед!» Этот момент стал началом конца. Как потом выяснилось, по этой дороге ехал какой-то «уазик» и обнаружил наши следы. Далее пошли по следам. За нами шли два «духа». Иванов оставил засаду для контроля следа, и прапорщик Паршонков взял обоих наших преследователей голыми руками, стукнув головами друг о друга. Оба были вооружены. У одного карабин Симонова, у другого автомат.

Какой-никакой, а результат. Можно и домой возвращаться.

Посему двинули строго на север, четко не представляя, куда идем. С 5 на 6 у нас была ночевка. Один из пленных пошел на контакт и спрашивает: «А что вам нужно? Куда вы идете?» Видимо, он понял, что наши действия говорят о том, что мы не понимаем, где мы и куда нам надо. Мы ему пояснили, что нам надо на равнину. Он говорит: хорошо, надо пройти вот здесь, между Алхазурово и Комсомольским, и выйти в район Гойты. Там вотчина антидудаевцев.

Мы внимательно его выслушали. И тут я подумал, что его можно успешно использовать. Ни в какие Гойты мы не пойдем, но таким образом выйдем на равнину, займем круговую оборону и дадим свои координаты. Авось помогут. Я эту идею изложил Иванову. Он же информацию воспринял иначе. Спрашивает меня:

– Ты что, ему веришь?

– При чем тут веришь не веришь? – отвечаю. – Нет у них возможности связаться со своими, чтобы вывести нас на их засаду. Они тоже ищут способ из плена освободиться. Наверное, думают, что, если нам помогут, мы их отпустим. Тем более они говорят, что они антидудаевцы.

А пленные, собственно, об этом говорили, когда мы их взяли. Якобы они шли просто по следам, посмотреть, кто здесь ходит. Рассказали, что они против дудаевского режима. Мол, в Грозном одно, а у них в горной части Чечни свои законы и свои порядки.

Но Иванов категорически отверг мое предложение. Двинулись дальше. К 6 января вышли к одной горке, под которой была удобная площадка для приземления вертушек. Как-то наконец определили место своего стояния. Прикинули курс, с каким вертолеты смогут зайти, учитывая направление ветра. Дали радио. Центр ответил, что у них погода нелетная, да и поздно уже. Посему сегодня вертолеты нам не пришлют. Поднялись на горку, организовали ночевку, а утром должны были идти дальше.

ОШИБКА НА ОШИБКЕ…

Утром ко мне подошел Иванов: «Ну что, Мороз, идем дальше?» Я ему ответил: «Лучше остаться. У нас под горкой удобная площадка. Вчера вертушки не смогли прилететь. Может быть, сегодня придут. Если уйдем, не факт, что такую удобную площадку удастся найти. Да, может быть, и вовсе никакую не найдем». Поэтому решили на этой горе остаться и ждать эвакуации. Это была еще одна наша ошибка.

На горе организовали охранение. Мой отряд с одной стороны, Иванова – с другой. У меня головной, тыловой и боковые дозоры. С ними старший лейтенант Ястребинский. Перед ним снежное поле. Спрашиваю у Хоптяра, кто прикрывает тропу, по которой на нас могут выйти. Отвечает: контрактник и два срочника.

«Ты что? – говорю. – У меня открытое место прикрывает офицер и несколько солдат, а у тебя наиболее опасное направление всего трое бойцов. Да этот участок надо группой оборонять!» Хоптяр успокаивает: «У меня там снайпер Ерин». Тут и комбат ему говорит: «Андрюха, ты подумай. Может быть, надо усилить это направление». Но Хоптяр заверил, что этих сил вполне достаточно.

Сели завтракать. Иванов дает команду костер развести. Я возмутился: какой костер? Мы все-таки в тылу противника! Но меня никто не послушал. Хуже нет, когда в отряде вместо единоначалия демократия. Плюнул я на все, дескать, делайте, что хотите. Настроение у меня было упадническое, поскольку в бригаде меня ждали, по сообщению Хоптяра, не пряники. Хотя надо было настоять на своем. И это была еще одна ошибка.

Вдруг среди бела дня – стрельба. Засвистели пули. У меня бойца по касательной ранило в голову. Заняли круговую оборону. Слышим, нам кричат: «Русские сдавайтесь!» При этом очевидно, что нас обложили со всех сторон. Дали радио, но, судя по погоде, к нам авиация не придет. Броня? Да, откуда ей тут взяться?

Сидим, соображаем, что делать.

ТРИ ВАРИАНТА

Я комбату говорю: «Андрюха, у нас три варианта развития событий. Первый – занимаем круговую оборону и героически бьемся до последнего патрона. Нам никто в этой ситуации не поможет. После нашей геройской гибели о нас будут слагать легенды и петь песни, но мы их не услышим. Второй – строимся «свиньей» и идем на прорыв в направлении на север. Авось вырвемся на равнину. Но потери неизбежны. И есть третий вариант. Сдаться в плен».

Иванов от такого предложения просто офигел: «Ты что, Мороз? Дурак совсем?» А я ему: «Представляешь, как наших начальников взгреют за это? Ведь нас надо было забирать сразу или 3-го, а не высаживать сюда еще толпу. После этого ни у одного «командарма» больше таких дурацких идей не появится».

Конечно, обида во мне говорила. Нельзя в таких вещах эмоциями руководствоваться. Но что сказано, то сказано. Иванов на меня руками замахал: «Ты что, нас потом знаешь, как взгреют». Говорю: «Андрюха, ты командир. Ты и решай! Но одному кому-то надо сходить на переговоры. Я готов, может быть, до чего-то договорюсь. Если примешь решение идти на прорыв, а меня не отпустят, действуйте без меня».

Отдал оружие, карты, шифры и пошел вниз. Сидит у тропы Ерин с трясущимися руками. Рядом окоп, а в нем Луговенко убитый и боец из 3-й роты, раненный в руку, стонет. Говорю, мол, погоди, сейчас кто-нибудь поможет.

Спустился вниз. Вышел их командир, как-то представился, сейчас уже не помню. Спрашиваю, сигаретка есть? Отвечает, что есть. Ну, давай покурим. Закурили. Говорю, давай разойдемся по-мирному. Мы сейчас спустимся на равнину, придут вертушки и нас заберут. Он отвечает отказом, мол, либо сдавайтесь, либо принимайте бой. И так и сяк я его убалтывал. Все без толку. Сел под чинару, из-под снега орешки-чинарики выкапываю и грызу. Рядом охранник, ствол мне в лоб направил.

СДАЕМСЯ

Смотрю, спускается Андрей Иванов и говорит этому чеченцу: «Командир, мы приняли решение сдаваться в плен»…

Далее отвезли нас в Алхазурово. Честно говоря, «духов» было не настолько много, чтобы не отбиться от них. Скорее всего сыграли свою роль усталость и безысходность, да и свинское отношение командования, которое требовало пойти туда, не знаю куда, и принести неведомо что. Пошли на это поскольку, видимо, всем хотелось как-то покончить с этой дурацкой задачей.

Нас привезли на грузовой машине к какому-то хлеву. Там мы находились некоторое время. Принесли лепешки. Никакой толпы не было, никто не пытался нас разорвать. Потом нас отвезли на автобусе на какую-то ферму. А вот туда уже приехали боевики…

Они забрали на допрос Андрюху Иванова и старшего радиста прапорщика Калинина. Дмитриченкова тоже забрали допрашивать из-за того, что он на выход пошел в синей летной меховой куртке. Его приняли за летчика. Потом разобрались и вернули его, а вот Иванова и радиста мы больше не видели до освобождения. Их прессовали отдельно.

Нас, всех остальных, доставили в Шали и посадили в следственный изолятор милиции, что здесь был раньше.

Пришли и спрашивают, кто командир? Нас осталось три майора. Замкомбата по воздушно-десантной подготовке, ротный и я, майор на капитанской должности. Никто не горит желанием объявлять себя командиром, сидят, глаза отводят. Ну, думаю, я же был командиром отряда на первоначальном этапе… «Я, – говорю, – командир».

БРАТЬЯ-«АФГАНЦЫ»

В первые дни меня допрашивали начальник разведки и начальник контрразведки Шалинского района. Оба в прошлом военные, служили в Афгане.

Темнеет. Сидим в камере. Заходят: «Морозов, пошли». Ну, думаю, начинается. Выходим из здания департамента госбезопасности Шалинского района, раньше там милиция была. Они мне так негромко: «Ты только веди себя спокойно, не дергайся». А выглядим мы почти одинаково. Все в камуфляже и в черных вязаных шапочках. Я за несколько дней уже оброс. Выходим, пересекаем площадь и заходим в кафе. Садимся за стол. Они что-то сказали, и скоро на столе появились бутылка водки, соленые огурцы и еще что-то из закуси. Они наливают и говорят: ну что, братан, давай за встречу. Мол, братья-«афганцы» и т.д.

Тут я прикинул, что, видимо, расстреливать пока не будут. Ну, выпили, поговорили. Они и говорят: «Ты знаешь, мы пока не решили, что с вашим отрядом сделать. То ли на площади при всем народе горло вам перерезать, то ли просто расстрелять, то ли в заложниках оставить. Но если дело дойдет мочить вас, то знаешь, на тебя рука не поднимется. Вон стоит «жигуленок», давай-ка мы тебя сейчас в Хасавюрт вывезем, и у тебя все нормально будет. А с отрядом потом решим». Нет, ребята, говорю, вы мне какое-то западло предлагаете. Отказался я от такого предложения.

ПОВЕДЕНИЕ В ПЛЕНУ

Чтобы бойцы не расслаблялись в плену и ощущали себя солдатами, я каждое утро всех выводил на зарядку. Побегаем, поотжимаемся. Потом утренний туалет. Чтобы люди не опускались. Добился того, что вечером проходил по камерам и проверял бойцов, как они устроены на ночь. Если возникали проблемы с питанием личного состава, тут же жаловался, мотивируя тем, что не буду сотрудничать.

На допросах в ДГБ я избрал для себя тактику. Никакой я не Мальчиш-Кибальчиш. Ребята, расскажу все что надо! Но сам при этом не говорил ни слова правды. Вешал лапшу на уши, изображая активное сотрудничество. Откуда-то они добыли летную карту, где были нанесены воздушный коридор Моздок – Грозный, высота и направления для Ил-76, а также сектора для Су-25 и маршруты полетов.

Позвали меня, чтобы я им все разъяснил. Я, конечно, завсегда готов. Посмотрел карту и говорю: «Ну что, этой картой можете подтереться. Больше от нее вы никакого толку не получите». Они, конечно не верят. Но я свое гну: «Ну, вот смотрите. Коридор для Ил-76. Высота более 3000 метров. Чем вы их на такой высоте достанете? Ничем».

Они возражают: «А вот тут написано Су-25».

Соглашаюсь: «Верно! Только что тут нового вы увидели? То что «сухари» по ущельям работают? Вот это новость! Будто вы это и без карты не знали».

Зачесали репу, согласились. Спрашивают: «Кто командует вами?»

Отвечаю без запинки: «Начальник разведки округа генерал-майор Чернобылов». Ведь эту информацию можно совершенно спокойно и не от пленного получить. Они продолжают: «А дальше?»

«А дальше вы знаете. У нас отдельный батальон. Командир – Иванов, подчиняется непосредственно Чернобылову». – «Врешь!» – «Да вы что, ребята, я же свой!»

И так далее, и в таком же духе.

Начальник разведки и начальник контрразведки потом меня частенько на «допрос» вызывали. Выезжаем в поле, на капот скатерть, бутылку водки, огурцы соленые и давай армейские анекдоты травить. Они говорят, ну, слава богу, хоть есть с кем поговорить. А то замучили эти боевики: «Аллах акбар!» и прочее. Короче говоря, постепенно сложились вполне приятельские отношения, которые я потом использовал в интересах дела.

Они, кстати, и рассказали, что все на допросах придерживались отработанной легенды, а вот снайпер Ерин сразу начал сдавать, кто мы и откуда, называя истинное наименование подразделения. Они его постарались побыстрее в часть отправить, пока всех не заложил.

Как-то поставили молодых охранников, а они решили поиздеваться. Вывели бойцов и заставили драться между собой. Потом Мишке Абрамову фингал поставили, ну и в камеру заходят: «Кого еще?» Вскакиваю: «Меня!» Они отвечают: «Нет, командир, ты в сторонке посиди». «Ни хрена, – говорю, – меня! И потом к Абу Мовсаеву в ДГБ».

Молча хлопнули дверью и ушли.

ЕСЛИ ДРУГ ОКАЗАЛСЯ ВДРУГ…

Досталось Дмитриченкову. И не столько из-за того, что его за летчика приняли, сколько из-за того, что он на первых допросах ляпнул лишнего, не подумав. Когда его спросили о его задачах в отряде, коль скоро он начальник парашютно-десантной службы, он ответил, что у него была задача отстранить меня от командования и возглавить мой отряд. Он имел в виду, что меня должны были отправить в бригаду на вертушках, которые высадили новую группу. Но чечены восприняли это иначе.

Поскольку у меня с ними отношения сложились приятельские, они мне эту информацию тут же и выдали: «Мороз, ты знаешь, что Дмитриченков – сука! Он должен был тебя устранить!» Я говорю: «Ребята, вы неверно поняли. Не устранить, а отстранить. Это разные вещи!» Они кричат, мол, «нет, мы его прессанули, и он сознался! Мы его завалим!» Ну и стали мы спорить по этому поводу. Еле отстоял, чтобы его не грохнули.

Захожу после этих разборок в камеру. А мы с Дмитриченковым дружили с училища. Так получилось, что он прилетел на войну без «дождя» и мы с ним вместе и до плена ютились вдвоем на этом надувном матраце, а в плену спали под одной шинелью. И тут такая информация… Я ложусь и демонстративно поворачиваюсь спиной. Он мне только сказал: «Игорь, извини!»

Мне, конечно, обидно, что такую информацию я узнал не от него, а от чеченов.

КИНО

Тут нас из шалинского СИЗО перевезли на гауптвахту шалинского танкового батальона. А потом снова в СИЗО. В это время по Шали авиация ударила. Куда бомбы упали, я не знаю, но нам сказали, что гауптвахту разбомбили. Чеченцы решили это использовать, дескать, русские своих пленных бомбами накрыть хотели. При этом решили по телевидению нас показать. Для этого приехали журналисты газеты «Лос-Анджелес Таймс» и польского телевидения. Вызвал меня Мовсаев и просит, чтобы я рассказал, как нас свои же завалить хотели.

Надо сказать, что тут я обнаглел и стал диктовать свои условия. Во-первых, потребовал, чтобы говорил только я. Остальных можно показать общим планом. Во-вторых, я согласился говорить только перед «Лос-Анджелес Таймс», а поляков потребовал убрать к черту.

Не помню точно, что я плел, но только про то, что нас хотели свои накрыть, я ни слова не сказал. Мол, сидели на гауптвахте, а потом нас перевезли. И спустя какое-то время там раздались взрывы.

После записи Абу Мовсаев был зол как черт. Кричит: «Тебя что, расстрелять? Ты почему не сказал, что вас разбомбить хотели?» Тут я «дурака» включил: «Как не сказал? Ах, не сказал? Ну, извините, а я думал, что сказал».

МЕНЯЕМСЯ

Нам здорово повезло, что попали в Шали, который чечены объявили свободным городом. Тот же начальник контрразведки, чуть что имел присказку «гребаный Дудаев». Он и начальник разведки и не давали Мовсаеву нас прессовать. Тут вроде бы разговоры пошли об обмене. Они и сами говорили, что резать прилюдно нас они уже не хотят, да и расстреливать тоже. А что делать, не решили. На них каким-то образом вышли наши и предложили обмен – одного на одного. «С паршивой овцы хоть шерсти клок». Они и согласились.

Чечены, правда, всех отдать были согласны, кроме Дмитриченкова. Я и так и сяк их уговаривал. В конце концов договорился, что всех меняют, а нас с Дмитриченковым задерживают на сутки. Ему они хотели «пи…дюлей выписать». Но я настаивал, чтобы без ущерба здоровью. А потом нас обоих должны были вывезти в Хасавюрт. Но случилось непредвиденное.

Приехала моя мать. Я ей попытался объяснить, что освобожусь попозже. Просил, чтобы она уехала. Но она ни в какую: «Я тоже здесь останусь, пока тебя не отпустят». Тут уж мне пришлось выбирать. Я выбрал мать и прямо об этом Дмитриченкову сказал. Не мог я ее в Чечне оставить.

МОРОЗ, ПРОСТИ!

Поменяли нас и привезли в Моздок. Я народ построил: «Равняйсь! Смирно!» Подходит Бреславский: «Поздравляю с возвращением из плена! Командиры рот, через два часа баня и получение новой формы одежды. Личный состав в вашем распоряжении, командуйте!»

Все разошлись, а я стою на плацу один. Опустошение какое-то: «Все позади. Снова я штабная крыса…»

Тут бежит Серега Бесков, командир отряда спецрадиосвязи. Мы с ним в Афгане вместе воевали. Бросился ко мне обниматься, целоваться… В общем, «набульбенились» мы, и я завалился спать у него же, никуда больше не пошел. Утром подъем проигнорировал. Вдруг открывается дверь и входит подполковник, который был в то время начальником 3-го отдела разведуправления Северо-Кавказского военного округа.

Я вскакиваю, а он передо мной падает на колени: «Мороз, прости!» Я понять не могу, чего это он. За руки его хватаю: «Товарищ подполковник, товарищ подполковник, вы что?» А он свое: «Мороз, прости!» Потом встал, развернулся и вышел. Я в полном ступоре стою, в себя прийти не могу. Потом прихожу к Бескову: «Давай похмелимся». Ну и рассказываю эту историю. Бесков усмехнулся и все рассказал.

Оказывается, при нем этот подполковник, получая от меня по радио сигнал об эвакуации, стучал по столу кулаком и кричал: «Морозов – трус! Воевать не хочет! Эвакуация? Хрен ему, а не эвакуация!»

Такая вот история…

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства

В январе 1995 года весь мир с замиранием сердца следил за трагедией, разыгравшейся в Чеченской республике. Уже горели танки на улицах Грозного, усыпанного трупами солдат и офицеров Российской армии. Сама армия по всем правилам военной науки по сантиметру вгрызалась в российский город на российской, но не подконтрольной нашему правительству территории. Россия вползала в первую чеченскую войну.

Телевизионные программы новостей всего мира начинались репортажами о тех грозных событиях. Но кроме этой огромной трагедии, затмившей собой все остальные, была еще одна, менее заметная на фоне грозненских событий, но от этого не менее трагичная и ломающая людские судьбы. Для специалистов в военной области она говорила очень многое. Информационные программы, лишь мельком, не заостряя внимания, передали, что в горах, на юге Чечни, боевикам удалось взять в плен около полусотни российских десантников.

Только все, кто имеет хоть какое-то отношение к военной разведке знали, что это были не десантники. Это был армейский спецназ. Его еще называют спецназом Главного Разведывательного Управления Генерального Штаба.

Что могут полсотни спецназовцев? Их, конечно, мало, чтобы взять штурмом, даже взводный опорный пункт, но в определенных условиях и при хорошем руководстве они могут совершить переворот в какой-нибудь банановой республике или борющейся за право называться ею, как, например, Чечня. Тогда почему они ничего не смогли сделать в горах, выполняя задачу по своему прямому назначению? Наверное, пришло время рассказать о тех событиях правду.

Думаю не раскрою военной тайны, назвав настоящие фамилии некоторых участников тех событий, поскольку не стоит скрывать от товарищей по оружию то, что давно известно врагу. Лишь фамилии некоторых участников, продолжающих службу в военной разведке, я привожу с изменениями.

31 декабря 1994 года в горах недалеко от села Комсомольское была высажена группа 22-ой бригады Специального Назначения под командованием майора Холодова с задачей вести разведку путей подхода боевиков из горных районов к Грозному, проведения диверсий (подрыва ЛЭП), постановки засад и минирования дорог.

Неприятности начались сразу же при десантировании с вертолета посадочным способом, потому что во-первых: вертолетчики не пытались ввести в заблуждение чеченцев, скрывая ложными посадками точное место десантирования группы; во-вторых: вертолеты сели совсем не там, где планировалось, из-за чего у группы ушло некоторое время на то, чтобы сориентироваться на местности и определить свою точку стояния; и третье, самое неприятное: группа сразу же была замечена местными жителями, которые не замедлили сообщить в ближайший отдел Департамента Государственной Безопасности Чечни о высадке диверсионной группы федеральных войск.

За неделю до нового года в горах выпал снег, и следы группы, куда бы она ни направилась, не заметить мог разве что слепой. Днем слегка подтаивало, а ночью мороз схватывал железной хваткой все в округе. Снег покрылся ледяной коркой, и продвижение группы стало очень медленным, поэтому нет ничего удивительного, что в скором времени на хвост группе сели сотрудники ДГБ. Теперь уже ни о каком выполнении задания не могло быть и речи. Начались гонки.

Изматывающими личный состав переходами пытались оторваться от преследования, но это было невозможно сделать по нескольким причинам. Нагруженные боеприпасами и взрывчаткой под завязку, не считая теплых вещей и валенок и ватных спальных мешков, люди едва передвигали ноги, а, упав в снег, не могли встать без посторонней помощи. Преследовавшие их чеченцы были у себя дома и шли налегке, отчего имели большую скорость передвижения при меньшей затрате сил. Но больше всего делала невозможным уйти от преследования “бизонья тропа”, остававшаяся за группой. Оторвись они хоть на сутки пути, их все равно бы настигли.

На каждом привале командир группы майор Холодов слал в центр радиограммы следующего содержания:

— Ухожу от преследования, выполнение задания невозможно, требую срочной эвакуации!

В первый день ответа на радиограммы не последовало. Затем пришла обескураживающая шифровка:

— Продолжайте выполнение задания, поздравляем старшего лейтенанта Исаакова с присвоением очередного звания капитан досрочно.

Все последующее время переговоры напоминали разговор слепого с глухим.

Группа:

— Требуем эвакуации!

Ответ:

— Продолжайте выполнение задания.

По прошествии нескольких лет после тех событий, с нынешним опытом, я понимаю, что будь майор Холодов похитрее и дай радиограмму об успешном выполнении задания, да еще о дополнительно проведенной засаде, его бы незамедлительно эвакуировали, встречая на большой земле как героя. Никто бы даже разбираться не стал, правда это или нет. Армии нужны были герои, а перед Москвой нужно было прогнуться, поскорее доложив о своих успехах.

Майор Холодов этого-то как раз и не понимал, а сообщить ему об этом напрямую никто не решался.

В Моздоке заместитель командира по воспитательной работе по кличке Хрюша даже провел по этому поводу собрание, обвинив майора Холодова в пассивности, чуть ли не в трусости.

Когда стало ясно, что от Холодова нужных радиограмм не дождешься, в срочном порядке подготовили еще один отряд из двух групп, в состав которого вошли командир батальона майор Иванов и почти все управление батальона.

Нагрузив боеприпасами еще больше, чем группу Холодова, через двое суток после Нового Года этот отряд также на вертолетах забросили в горы для соединения с группой Холодова и выполнения совместных разведывательных задач.

Во главе отряда теперь был опытнейший майор Иванов, отвоевавший в свое время два срока в Афганистане и очень неплохо. За Афган он имел три ордена Красной Звезды.

Кроме него в управление отряда вошли майор Хопров, тоже имевший опыт Афганистана, и майор Дмитриченков. Дмитриченков был заместителем командира батальона по воздушно-десантной подготовке. Его присутствие в отряде было совершенно ни к чему, он поехал туда потому, что рядовой Попов был ранен на занятиях, проводимых именно этим майором. Естественно, этого командир бригады Дмитриченкову не простил и попрекал при каждом удобном случае. Последнему хотелось как-то загладить свой проступок и он попросился в этот отряд. Командир батальона относился к нему с уважением и не отказал.

Такое усиление положительно сказалось на боевом духе, но мобильность отряда стала совсем плохой. Людей стало больше. Во главе отряда теперь стояли опытные люди, возраст которых был далеко за тридцать. Правда, особым здоровьем они не отличались. Командир отряда вообще хромал из-за полученного в Афганистане ранения.

Еще не обнаружив открытого преследования, у разведчиков появилось ощущение нависшей опасности: странные тени и звуки ночью, заставляли разведчиков открывать огонь из бесшумного оружия, а срабатывание мин, поставленных на тропе за отрядом, говорили о том, что хвост не отставал ни днем, ни ночью. Наконец преследовавшие отряд чеченцы совсем обнаглели и в открытую приблизились к отряду на дальность до 200 метров.

Это была наглость, которой командир батальона терпеть не стал. Тыловому дозору была поставлена задача провести засаду и задержать преследователей.

Группа старшего лейтенанта Быстробегова, находившаяся в тыловом дозоре, замаскировавшись в удобном месте, стала ждать преследователей. Вскоре появилось двое чеченцев пешком, в белых маскхалатах. Вооружены они были охотничьим ружьем и карабином СКС.

Неожиданно появившийся перед ними Быстробегов поверг их в шок, а завалить на землю и связать двух человек для специалистов не представляет особого труда. Рослый гигант, прапорщик Паршонков, стукнув их лбами друг о дружку, завалил в снег, крикнув солдатам:

— Ну что вылупились? Связывайте!

Быстро связав, чеченцев отволокли к командиру батальона. Допроса не было, они сами рассказали, все что знали. Эта информация была нерадостной для отряда. Они сообщили, что об отряде давно известно, и что за ним следят представители ДГБ и, якобы представители оппозиции, которые хотят провести отряд в Урус-Мартан, где находится их Центр.

Кроме этого, они рассказали еще много интересного об организации вооруженных формирований на юге Чечни. Все это было немедленно зашифровано и отправлено в центр.

Полученные данные заставили начальника разведки принять решение об эвакуации отряда. В Москву уже было о чем докладывать. Поэтому отряду дана была радиограмма о выходе в точку эвакуации. Это была ровная поляна на вершине одной из небольших гор.

Получив шифровку, спецназовцы обрадовались и двинулись в сторону площадки эвакуации, по чистой случайности проскочив между двумя отрядами ДГБ. Продукты питания почти закончились, костров, чтобы не обнаружить себя, не разводили, а спать ночью в спальном мешке, когда от дыхания он становится влажным, а затем мокрым, невозможно. Бойцы и командиры вымерзали до такой степени, что, проснувшись, с трудом могли пошевелить замерзшими руками и ногами, а спальный мешок превращался в сплошной ледяной кокон, выбраться из которого очень трудно. Даже пленные чеченцы были удивлены теми условиями, в которых приходилось действовать спецназовцам. Сами они имели легкие спальные мешки из лебяжьего пуха, и через двое суток в горах у них шла замена.

К полудню 06.01 отряд вышел на указанную вершину для эвакуации. Небо было чистым и оставалось таким еще три часа. Площадка позволяла посадить одновременно три “вертушки”. Радист “продавил” в Центр: “К эвакуации готовы!” Центр ответил: “Ждите!” Ждали два часа. Эфир молчал.

Наконец, новое радио: “Эвакуация невозможна ввиду отсутствия погоды.” Посоветовавшись с командиром группы, командир отряда принял решение — пока есть погода в районе площадки эвакуации, подняться на ближайшую вершину Тамыш (отм. 835) и на ней дождаться улучшения погоды на аэродроме взлета. Если же погода не изменится к лучшему, было решено двигаться в направлении на юг или юго-запад с целью поиска новой площадки эвакуации, более удаленной от Комсомольского и Алхазурово.

Однако к вечеру 06.01 погода ухудшилась в районе ожидания. Сутки шли без происшествий. Погоды не было, в округе было тихо. Все это укрепляло в мыслях о том, что, может, обойдется, чеченцы нападать не решается. Так далеко в горы они не полезут, пока они соберут по аулам ополчение, мы будем уже на большой земле. Может, они вообще не захотят лезть в горы штурмовать каких-то диверсантов, присутствия которых никто, кроме пленных, не почувствовал.

Мороз на следующую ночь усилился, один солдат получил обморожение. Посты охранения по-прежнему не сообщали ни о чем подозрительном, поэтому комбат разрешил разжечь костры для обогрева личного состава. Ночь была очень тяжелая, за сутки бойцы съели по банке тушенки на пятерых и галете, запив чаем из топленого снега. Теперь к холоду, добавился еще и голод. Утро приближалось очень медленно. Постепенно небо становилось из черного серым.

Все с надеждой смотрели на него, как будто ждали пришествия Христа, но оно по-прежнему было затянуто свинцовыми тучами, а вместо гула вертолетов тишину разорвал гул выстрела. За ним последовала автоматная очередь. Даже в предрассветной мгле было видно, как вытягиваются у всех лица от удивления и страха.

При окружении отряда чеченцы использовали старый партизанский способ: блокирующие группы прибывали и пробирались к отряду очень скрытно, маскируясь под людей, прибывших для заготовки леса, и несмотря на то, что они были обнаружены дозором разведчиков, контроль над ситуацией перешел к ним.

С поста первого охранения прибежал сержант Тупольский. Рукав его бушлата намок от крови, она крупными каплями падала на снег. Он сообщил:

— Товарищ майор, я ранен, рядовой Луговенко убит. Отряд, по-видимому, окружен!

Пока ему вкалывали промедол и перевязывали, отряд занял круговую оборону. То здесь, то там вспыхивали перестрелки. Надев белые маскхалаты, разведчики готовились к бою. Туман был густой, нападавшие не видели разведчиков, лежавших на открытой местности, но и нападавших не было видно за деревьями. Тяжелые мысли лезли в голову разведчикам. Они думали, что этот первый бой будет для них последним. Помощи ждать неоткуда, а в плен спецназ не сдается.

Так прошло полчаса, затем снизу кто-то крикнул:

— Эй, десантники! Вы окружены. Предлагаем вам сдаться. Иначе вы все будете убиты!

Другой голос продолжал:

— Нас здесь более тысячи человек! Вам не уйти! Сейчас подтащим минометы и сделаем из вас фарш!

Такое развитие событий никого из разведчиков не радовало. Комбат дал команду офицерам и радисту собраться в центре поляны, для принятия решения о дальнейших действиях. Выбор был невелик — либо плен, либо пусть радист передает, что все они там в Центре козлы, а мы хотим умереть известными героями России. Можно еще было попробовать прорваться, но, имея на руках двух раненых и тела двух убитых, это было нереально, а бросать их нельзя.

В Центр пошла радиограмма:

— Веду бой в окружении, прошу помощи и эвакуации.

В Моздоке, получив радиограмму, забегали все. Начальник разведки с командиром бригады требовали от командования авиации выслать вертолеты для эвакуации и поддержки огнем попавшего в тяжелое положение отряда.

Если бы наши вертолеты были оборудованы приборами, позволяющими производить посадку и вести огонь в тумане, отряд бы был эвакуирован, а чеченцев бы так проутюжили, что во всех ближайших аулах был бы объявлен траур. Но, увы, наши вертолеты таких приборов не имеют, зато имели год выпуска более ранний, чем года рождения солдат срочной службы. В авиации по погодным условиям было отказано.

В таких условиях Центр отряду помочь не мог, о чем немедленно отправили шифровку:

— Держитесь, эвакуируем при первой же возможности!

Получив радиограмму, комбат задумался, долго молчал, а затем произнес:

— На переговоры пойдет майор Холодов! Постарайся выиграть время! Хотя бы сутки.

Парламентер начал медленно спускаться на встречу с чеченцами. Полученного инструктажа для ведения переговоров было явно недостаточно, но что поделать. В состав отряда входили порядочные офицеры, которые отлично умели отдавать и выполнять приказы, но они совершенно не умели вести переговоры. Их этому просто не учили за ненадобностью. Чеченские полевые командиры наоборот, имели богатый опыт в подобных процессах, межклановая борьба, бандитские разборки и традиционный кавказский менталитет давали им огромное преимущество.

Произошел короткий, но жесткий разговор, с элементами уголовных понятий, в результате которого разведчики не смогли использовать свои преимущества. В особенности пленных, которых можно было использовать в качестве заложников и шантажировать чеченцев тем, что в случае штурма заложники будут немедленно убиты. Чеченцы стали давить на то, что они окружили десантников тройным кольцом окружения. Рассказывали о минометах, которых на лошадях скоро будут подвезены сюда.

— Если через полчаса не сдадитесь, то вас начнем расстреливать из минометов, потом штурмуем, не оставив никого в живых.

— В случае сдачи в плен гарантируем жизнь и возвращение на родину!

Поднявшись к своим, Холодов рассказал обо всем командиру отряда. Споров не было. Комбат выслушал мнение каждого, подавляющее большинство решило, что необходимо сдаться.

В центр послали шифровку:

— Плен!

После чего уничтожили шифроблокноты, прострелили из автомата радиостанции. Перекурили, и медленно, в колонну по одному начали спускаться с горы, складывая оружие и снаряжение к ногам чеченских полевых командиров.

Разведчиков, складывавших оружие и снаряжение, встречали очень настороженно, под недремлющим оком сотни стволов. Боевикам не верилось, что разведчики согласились сдаться в плен, они побаивались подвоха со стороны разведчиков, поторапливали спускающихся, вслушивались в шум леса. Может быть, ожидали подлета вертолетов, хотя при всем желании из-за сильного тумана прицельного удара вертолеты нанести бы не могли, а может быть, думали, что это отвлекающий маневр, и сейчас другая группа разведчиков заходит им в тыл, чтобы уничтожить.

Разговоров между разведчиками и боевиками не происходило, они молча смотрели друг на друга, пока не сдал оружие последний разведчик. Это был рядовой контрактной службы Юрин. Когда он встал со своей позиции всего в двадцати метрах от главного полевого командира (к сожалению, его имя осталось неизвестным) со снайперской винтовкой, аккуратно положил ее возле кучи оружия и начал снимать с себя снаряжение, полевой командир спросил его:

— Ты все это время держал меня на мушке?

— Да.

— А почему не стрелял?

— Команды не было.

Не знал Юрин, что эти слова впоследствии спасут ему жизнь.

Когда боевики убедились, что все разведчики разоружены, то мгновенно осмелели, приказав разведчикам ждать чуть в стороне одной группой, начали стягивать блокирующие отряды. Всего боевиков оказалось более 200 человек, и вооружены они были довольно разнообразно, от дедовских двустволок до пулеметов и РПГ. Снаряжение тоже было разным. Были боевики, опоясанные пулеметными лентами в стиле революционных матросов, а были и в современных разгрузках, какие в то время носили только элитные подразделения МВД России.

Когда все отряды боевиков собрались, двинулись в путь. Погибших сначала несли с собой, но когда в воздухе послышался рокот вертолетов, чеченцы занервничали, разведчикам было приказано закопать тела погибших Дьяконова и Луговенко, однако сделать это было невозможно из-за промерзшей земли, поэтому разведчики смогли только закидать их снегом, местные жители позже их похоронили. Забрать то, что осталось от их тел, удалось родителям только в конце зимы.

Через час приполз грузовой фургон, которым перевезли всех пленных в село Алхазурово, в подвал дома одного из полевых командиров. Здесь разведчикам грозила расправа местных жителей, когда разведчиков переводили из фургона в подвал, собралась огромная толпа, которая порывалась избить пленных разведчиков, а когда они увидели майора Дмитриченкова в форме летчика, то озверели совсем. Охране не удалось сдержать натиск толпы, и она с криками “Летчик! Летчик!” бросилась на бедного майора и начала рвать на нем одежду и избивать.

С трудом удалось охране отбить капитана у местных жителей и завести в подвал. Досталось также контрактнику Юрину, когда спросили, есть ли среди пленных контрактники, Юрин смело вышел вперед. Местные жители стали требовать расстрелять его. Надо отдать должное Юрину, он не упал перед ними на колени, не просил пощады, а спокойно сказал:

— Раз надо, то стреляйте.

Но тут вышел полевой командир, тот самый, которого Юрин держал на мушке, и произнес короткую, но эмоциональную речь на чеченском языке, показывая руками на Юрина, после этого толпа несколько остыла, и Юрин был препровожден в подвал к товарищам по несчастью. (К сожалению, в последующем он вел себя не так стойко).

Надо заметить, что в начале войны, чеченцы больше всего ненавидели летчиков и контрактников. Первых за то, что эти, как они считали, щуплые интеллигенты, сидя в своих самолетах и вертолетах, бомбили все подряд, убивая вместе с защитниками Чечни ни в чем не повинных женщин и детей, видя с высоты только красивые разрывы бомб и снарядов, и совершенно не задумываясь о том, какое горе и страдание они несут людям.

А контрактники вызывали ненависть, потому что они, по мнению чеченцев, пришли на эту войну добровольно, в отличие от солдат срочной службы и офицеров, обязанных выполнять приказы командования.

Неизвестно, чем бы закончилось противостояние местных жителей и боевиков, охранявших пленных, и как долго бы те смогли удерживать взбесившуюся толпу. Внезапная погрузка пленных в автобус прервала это противостояние.

Под усиленным конвоем автобус с зашторенными окнами тронулся в путь.

“Грозный, Грозный…” — это были единственные реплики охраны, понятные пленным, поэтому все решили, что их везут именно туда. Глаза у бойцов повеселели, хотя у каждого в душе шевелилась страшная мысль: “Добровольная сдача в плен — это предательство…” На одной из остановок из автобуса вывели офицеров и впервые задали вопрос:

— Зачем Вы к нам пришли?

Немного “поговорив по душам”, задали следующий вопрос:

— Кто командир?

Прихрамывая, вышел из строя Иванов. Его отвели от строя, и больше к остальным он не возвращался. Вслед за ним вывели одного из радистов, который также к остальным больше не вернулся. Их все время держали и допрашивали отдельно.

До Грозного автобус так и не доехал, конечной точкой его маршрута стал СИЗО Шалинского ДГБ (бывший СИЗО РОВД Шали), где пленные были “радушно” встречены начальником Шалинского отдела ДГБ Абу Мовсаевым (зам. министра Шариатской безопасности республики Ичкерия). Прием был достоин “клиентов”, так щедро снабдивших местных боевиков оружием, боеприпасами и снаряжением, которых после “приветственной” речи Мовсаева сразу развели по камерам в лучших традициях армейской гауптвахты, офицеры отдельно, солдаты — отдельно.

Сразу же по горячим следам начались допросы, людей забирали по одному из камеры, и товарищи прощались с ними, как навсегда. Возвращавшимся задавали один вопрос:

— Били?

С первыми допросами, первыми синяками и кровоподтеками приходило осознание, что это, увы, серьезно и надолго. Первоначально разведчики выдавали себя за 44 ПДБ из Волгограда, однако скрыть что либо от чеченских следователей было трудно, потому что, во-первых, работать они умели, ведь половина из них в недавнем прошлом была частью огромного и мощного аппарата КГБ СССР. Надеюсь, никто не будет отрицать, что одна из лучших спецслужб мира имела хорошо подготовленных следователей, во-вторых, когда допрашивается около полусотни человек, любая ложь неминуемо будет раскрыта, для этого достаточно сопоставить показания допрашиваемых.

Но главная причина в том, что в бою и в плену разные люди ведут себя по-разному. И безразличие к своей жизни меняется на страх ее потерять. Нашелся предатель. Не вызывает сомнения, что в скором времени следователям было известно даже количество крыс на продуктовом складе в пункте постоянной дислокации бригады специального назначения.

А вот с майором Дмитриченковым у следователей получалась нестыковка, потому что никто толком не знал, с какой целью он находился в отряде. Показания же самого Дмитриченкова, что он пошел с отрядом за компанию, следователей не устраивали. Они хотели во всем найти логику. Раз он является заместителем командира батальона по воздушно-десантной подготовке, то, следовательно, он занимается поиском площадок десантирования и требовали от него показать их на карте, но майор упорно отвергал эту версию и настаивал на своей.

Крепкий орешек, не колется, решили следователи и продолжали вести допросы. Иногда людям казалось, что главное во всех этих допросах не военные тайны и секреты, а “промывание мозгов”.

— Зачем Вы сюда приехали?

Тем, кто уже побывал на допросах, “промывали” мозги в камерах силами охранников. Удар в дверь и окрик:

— Зачем Вы сюда пришли?

После такой интенсивной обработки, разведчики задавали себе и друг другу только один вопрос. Нет не тот, что им задавали чеченцы. А другой, более важный для них:

— Чем все это закончится?

Через день уже с утра “отряд” поджидали корреспонденты, которых ДГБ успело оповестить и собрать за ночь. Вопросы, вопросы, вопросы, на разных акцентах, но суть их одна и та же:

— Зачем Вы сюда приехали?

Пленных выстраивали во дворе СИЗО, затем допускали корреспондентов. После вступительной речи представителя ДГБ (обычно был Мовсаев) корреспондентам разрешали вести съемку и брать интервью под бдительным надзором охранников. Так прошло примерно две недели. Однажды днем пленные были выведены в тюремный дворик, затем загружены в открытый КАМАЗ и вывезены в новое место содержания — городок бывшего Шалинского танкового полка, где были размещены в одном из подвалов уцелевших домов.

На подъезде к полку все наблюдали, как пара СУ-25 разгрузилась на гауптвахту, где планировалось разместить пленников. Смену места нахождения боевики объяснили заботой о жизни военнопленных, которые могут попасть под бомбежки своей же авиации, хотя на самом деле это были попытки замести следы отряда, во избежание проведения федеральными силами специальных мероприятий по освобождению пленных.

Упрятав пленных в подвал, сотрудники ДГБ решили попробовать завязать радиоигру с центром, но у них ничего не получилось, потому что хоть и много им удалось узнать, но программы радиосвязи были уничтожены сразу. Затея с радиоигрой провалилась. На людей пытались давить методом “воспитания через родителей”. Все были обязаны написать домой письма с указанием места нахождения и требования прибыть к ним родителей.

В один из дней в подвал спустились люди с видеокамерой в гражданской цивильной одежде — представители прокуратуры Чеченской республики. Каждый из пленных был снят на видеокамеру и каждому были предъявлены обвинения согласно уголовного кодекса Чеченской республики в геноциде, массовых умышленных убийствах и др.

Таким образом, нависла реальная опасность быть убитым или, в лучшем случае, провести остаток своих дней за решеткой. Все это имело огромный моральный эффект, накладываясь на информацию, забивавшуюся ранее в головы военнопленных. Впрочем, само понятие “военнопленные” боевики не применяли, так как считали, что война не объявлена, и поэтому все военнослужащие Российской Федерации на территории Чеченской Республики являются преступниками.

За все эти и последующие дни пресса не обходила отряд вниманием, иногда в день было по два позирования. Отряд становился “отдельной показательной ротой военнопленных”.

С возвращением в СИЗО спустя несколько дней возобновились допросы. Хотя отношение охраны к своим опекаемым было относительно лояльным, ведь большинство ее составляли мужчины старше тридцати лет, всю жизнь прожившие в СССР, отслужившие в армии, некоторые из них даже воевали в Афганистане, но и они не упускали момента задать извечный вопрос и изложить свою точку зрения на эту войну:

— Зачем Вы пришли к нам? Не с войной, а с деньгами к нам надо было идти, тогда бы мы согласились остаться в составе России, но лучше войти в состав Америки, там зарплата в долларах.

Но вот охранникам из числа молодежи было необходимо утвердиться (иногда после выкуренного косяка) и мишенью этих “утверждений” становились охраняемые. Очень им хотелось сломить волю пленных, унизить их личное достоинство, особенно офицеров. Потому, что они значительно превосходили их по физическим и интеллектуальным качествам. Самым изощренным способом считалось вывести кого-либо из пленных на расстрел, заставить копать себе могилу, а затем, “разочаровав” тренировочным заходом, завести в камеру. Копать, конечно, копали, плен, есть плен, ничего не поделаешь, но пощады не просил никто.

Через некоторое время, по-видимому, поняв безнадежность своей затеи, охранники от подобных мер отказались, и даже начали относиться с некоторой долей уважения к своим подопечным. Самым авторитетным представителем из пленных был майор Холодов. В связи с тем, что Иванов содержался отдельно, он взял на себя всю ответственность командира, к тому же он проходил службу в Афганистане в одно и тоже время, и в одной провинции, что и брат Абу Мовсаева. Холодов почти каждый день вызывался на допросы, и все свежие новости доходили до камер именно через него и от него. Каждое возвращение Холодова с допроса ждали как пришествия Христа:

— Что же скажет он на этот раз?

В один из вечеров Холодов принес новость:

— Приехали родители!

Приехали мамы и папы за своими великовозрастными детьми. Среди пленных стали поговаривать об освобождении при помощи родителей. Боевики достигли своего: встреча с родителями широко освещалась корреспондентами. Слезы, слезы, слезы — на видеозаписях того времени хорошо видны стыдливые взгляды ребят:

— Простите нас, родители, за доставленные унижения и трудности.

Встреча с родителями, тем не менее, укрепила моральные и физические силы людей. Кое-что из продуктов родители смогли привезти. Ведь скудный тюремный паек помогал разве что только не умереть от голода.

Тем не менее, Абу Мовсаев заявил, что не сможет отдать детей родителям. Горе последних от этих слов невозможно описать. Но разве они могли знать, что переговоры об обмене разведчиков на задержанных боевиков, уже давно велись между представителями федеральных сил и чеченским руководством, и договоренность об этом была достигнута. А родители были нужны лишь для того, чтобы лишний раз показать всему миру какие чеченцы великодушные, а российскую армию представить “военизированным детским садом”. Сказать нечего, пропагандистский трюк на грани гениального.

Захлопнулась дверь за спиной майора Холодова.

— Завтра обмен! — сказал он, не скрывая свой радости.

Эта короткая фраза привела пленных в ликование, в эту ночь уже никто не спал. Утром всех опять построили во внутреннем дворике, но уже с матрасами и шинелями. Заставили все это тщательно вытрясти и вновь занести в камеры. После этого всех погрузили в автобус с зашторенными окнами, и он повез разведчиков на встречу возвращавшую в жизнь.

Доехав до условленного места обмена, пленных расположили в здании школы. Ждать пришлось несколько часов. В это время шли окончательные переговоры и уточнялись списки обмениваемых. Неожиданно пленных перевели в подвал для “безопасности”, а оттуда сразу в автобус. В автобусе на первом сидении сидел командир бригады и Ким Македонович Цоголов. Освобождение!

Доехав до моста автобус замер. Через мост переходили в колонну по два, казалось, мост будет тянуться вечно. Тяжела дорога из небытия в жизнь. Кто-то плакал…

На другой стороне моста бывшие пленные грузовиком были доставлены на площадку приземления к вертолетам. Винты закрутились. Однако одиссея отряда майора Иванова не закончилась: в плену продолжал оставаться один человек — майор Дмитриченков. Но в спецназе своих не бросают. В апреле 1995 года обменяли и его.

Так закончился один из самых трагических эпизодов армейского спецназа. Эта история имела счастливый конец. Поэтому винить в случившемся никого не надо, да и не вправе мы это делать. Мне часто приходилось слышать вопросы:

— Почему Басаев в Буденновске и Радуев в Первомайском в плен со своими отрядами не сдавались? Хотя против них была брошена вся мощь федеральных сил.

Ответ на этот вопрос прост:

— Для них это была война без правил. А мы пытались воевать, имея в одной руке свод законов Российской Федерации, а в другой боевой устав сухопутных войск. Это все равно, что играть в футбол по шахматным правилам. Потому и проигрывали. А что касается отношения общества к участникам данной истории, то оно будет меняться еще не раз. Они будут превращаться то в героев, то в предателей, в зависимости от отношения общества к своей армии и к чеченской войне. Но остались еще и сами участники этих событий, один на один со своими воспоминаниями. Днем они говорят себе:

— Всё! Забыли, перелистнули!

Но ночью, в кошмарных цветных снах, опять приходят горы, плен, допросы, Абу Мовсаев, и то, как они копают себе могилу…

Чеченская война - Война в Чечне: видео, фото, документы, свидетельства