НА ВОЙНЕ, Глава 5

FacebookTwitterGoogleVkontakteOdnoklassniki



В соседней камере умирал старый чеченец, однорукий ветеран афганской
войны, которого взяли вместе с Игорем. Его очень сильно били. На одном
из допросов Игорю сказали, что этого человека выпустят из Чернокозова,
чтобы он умер на воле и никакой ответственности за его смерть
администрация тюрьмы не несла.

    
В другой камере сидели два парня лет шестнадцати. Один из них, студент
российского университета, приехал в Чечню к родственникам. Омоновцы
арестовали его вместе с приятелем. Родственники не знали, где они
находятся, и передач ребята не получали. Они очень страдали от голода, и
мы с Игорем часто просили полупьяного разносчика передать им хлеб и
другие продукты, которые у нас оставались.

    
Самое ужасное в этих условиях — неопределенность. Пока я находился в
Чернокозове, никого из привезенных со мной из тюрьмы не выпустили.
Определенные Уголовным кодексом сроки предварительного задержания здесь
не думали соблюдать. Я не знал, что со мной будет дальше. Вероятнее
всего, считал я, два-три месяца еще придется провести в тюрьме. Я часто
вспоминал заявление Росинформцентра — мне казалось, что оно станет
отправной точкой обвинения. Скорее всего, считал я, меня переведут в
тюрьму в одной из северокавказских республик. Обычно из Чернокозова
заключенных перевозили в «белую лебедь» — тюрьму в Пятигорске.

    
Однажды к камере подошел охранник и спросил, можно ли ему взять
православный крестик из тех, что у меня конфисковали. Меня поразило, что
он спросил разрешения. Потом этот человек приносил мне продукты, и,
может быть, именно он написал письмо о том, что я нахожусь в
Чернокозове, которое потом попало в газету «Independent».

Глава 5
Заложник

    
День на пятый-шестой я начал понимать, что вокруг меня что-то
происходит. Когда меня раз в сутки выводили на оправку, охранники
разрешили мне не нагибаться, хотя смотреть я все равно должен был только
под ноги. В первые дни приходилось ходить в полупоклоне, теперь же я
мог быстро проходить мимо дежурки по коридору.

    
— Ладно, можешь не класть руки на голову, — сказали мне.

    
Охранники говорили, что меня ищут и мою жену показывали по телевизору.
Страшно стал нервничать ростовский охранник по кличке Генерал —
невысокий мужичок лет сорока, укравший мои английские часы. Просил,
чтобы я скрыл, если будут спрашивать, что они у меня были. Однажды,
чтобы задобрить меня, он принес банку тушенки, а когда я отказался,
сказав, что держу пост, — дал мне лук и чеснок. Потом принес в камеру
еще один матрас. Мы с Игорем положили матрасы один на другой.
Необыкновенная роскошь. Было даже и подобие подушки — кусок старой
тряпки, набитый технической ватой.

    
25 февраля в Чернокозове появился начальник главного управления
прокуратуры по Северному Кавказу Бирюков. По манерам и внешнему виду —
редкостный мерзавец. Вел он себя по-хамски: не представился, дав понять,
что не видит нужды что-то объяснять преступнику, то есть мне. С
Бирюковым приехали Игорь Чернявский — следователь прокуратуры, который
занимался моим делом, и прокурор Наурского района Титов — веселый мужик
лет пятидесяти. Допрос, который они провели, тоже был довольно
формальным. Бирюков спрашивал, для чего я поехал в Чечню, где был, что
делал, почему у меня нет военной аккредитации. Я подписал протокол, но
сказал Титову, что это первый и последний протокол, который я подписываю
без адвоката.

    
— Ну, вы понимаете: Чечня, война, никаких адвокатов недозовешься, — и
Титов подсунул мне бумажку, на которой было написано, что я не настаиваю
на присутствии адвоката. Когда он отвлекся, я зачеркнул «не» и вернул
ему эту бумагу. Даже не взглянув, он сунул ее в папку. Как оказалось,
все это было бесполезно: потом документы невозможно было отыскать, они
так и сгинули где-то в прокуратуре.

    
Чернявский попросил меня подписать бумагу о том, что при выходе из
Грозного у меня не было с собой документов.

    
— Как же я могу такое подписать? Вот перед вами мои документы, откуда
они взялись?

    
Им нужна была какая-то формальная причина для ареста. И они прицепились к
тому, что в моих водительских правах, которые были выданы в Ингушетии,
не совпадает со справкой из ГАИ одна цифра, якобы все эти дни
прокуратура это проверяла. Они оформили бумагу, что я задержан 25 января
по указу президента о бродяжничестве и попрошайничестве.

    
Я сказал Бирюкову про своих сокамерников, про Романа Ашурова:

    
— Что же вы держите старика-заложника? Во-первых, вы можете получить у
него оперативные данные на Бараева. К тому же это старый, измученный
человек, зачем его бросили в тюрьму?

    
На следующий день Романа отпустили. Он вернулся в камеру и сказал, что
прокурор Титов велел ему благодарить Бабицкого за заступничество. Через
месяц или полтора после освобождения Роман уехал в Израиль к дочери.

    
Вскоре
освободили и Игоря Ращупкина, а мне вернули конфискованную книгу и
очки. Начальник караула потребовал у охраны, чтобы очки были найдены. В
конце концов кто-то их вернул. Воры были убеждены, что оправа золотая,
хотя она была просто хромированная.

    
Титов обходил камеры и спрашивал заключенных, нет ли жалоб. Никто не
жаловался, кроме женщин: все понимали, что стоит Титову уехать —
жалобщиков искалечат, в лучшем случае просто изобьют. Собственно, не
заметить, что делают с заключенными, было сложно. Многие были избиты в
кровь и искалечены, но правда Титова вряд ли интересовала.

    
Чернявский еще несколько раз вызывал меня на допросы, но ему явно не о
чем было спрашивать. Я отказался подписывать что-либо без адвоката. На
следующий день после приезда Бирюкова Чернявский сообщил мне, что меня
скоро освободят. Но я в это абсолютно не верил. Я чувствовал, что вокруг
меня происходит нечто непонятное. Никакой информации у меня не было, и я
не представлял масштабов разгоревшегося в Москве скандала.
    
Последний раз меня вызвали на допрос снова к молодому дознавателю. Он
сказал:

    
— Ты в полном дерьме, тобой заинтересовались очень большие люди, — и дал
мне сигарету.



    
Следом появился человек из президентской Комиссии по освобождению
насильственно удерживаемых лиц. Меня привели в комнату следователя, там
сидели заместитель начальника тюрьмы и человек в военном камуфлированном
тулупе лет пятидесяти, седой, высокого роста, с довольно интеллигентным
лицом. Говорил он без всякой агрессии. Сказал, что полевой командир
Турпалали Атгериев обратился к командованию федеральной группировки с
предложением обменять меня на двоих военнослужащих. Уже выбраны двое
десантников, находящихся в плену. Атгериев дает гарантию немедленного
моего освобождения после обмена, и я сам должен решить, можно ли ему
доверять.

    
Я не очень поверил во все это, сказав, что, на мой взгляд, для такого
обмена нет никаких юридических оснований.
    
— Я готов дать согласие, но для меня важно, чтобы это не выглядело
попыткой уйти от ответственности, избежать наказания по тем
безосновательным обвинениям, которые мне предъявлены, — сказал я
человеку в тулупе.

    
Мне предложили написать заявление, и я согласился. Честно говоря, об
этой бумаге я вскоре забыл, уверенный, что такой обмен невозможен. Я
сказал, что, готовя обмен, они должны иметь в виду, что меня, скорее
всего, скоро выпустят. Тут замначальника тюрьмы, альбинос с физиономией
эсэсовца, встрял в разговор:

    
— Хрен тебя кто отпустит.



    
1 февраля меня вызвал Чернявский. Я сказал ему, что объявляю голодовку.

    
Я
уже совершенно не верил, что меня освободят. А с другой стороны, уже
был уверен, что если решусь отказаться от пищи, меня не изобьют до
полусмерти.
    
— Зачем тебе голодовка? — поинтересовался следователь.

    
— У меня нет других форм протеста.

    
Утром при раздаче пищи мне все-таки попытались в камеру всунуть тарелку с
кашей, но я отказался.
    
В тот же день в камере появились два мужика в камуфляже. Сказали, что
они из МВД. Вид камеры моих анонимных посетителей совершенно потряс. По
их реакции было видно: они не предполагали, что я нахожусь в таких
условиях. Они поинтересовались, есть ли у меня какие-то жалобы. И вдруг
завели разговор об иконе, которую у меня изъяли еще в Ханкале.

    
Я объяснил им, что венчался в этой церкви в 1995 году, церковь…

(Извините, часть записи затерта)



    
…в Дагестан. От Гудермеса до Махачкалы меньше трех часов на машине.
Милиционеры, которые меня везли, прониклись ко мне симпатией: отчего-то
они решили, что я — журналист, который был заложником у чеченцев, а я не
стал их разубеждать.

    
Когда мы проезжали деревни, в которых оставались не разрушенные войной
дома, один из них начинал ругаться:

    
— Хреново поработали — не всё разнесли. Всех чеченцев надо убивать.

    
Часа
через два мы добрались до Гудермеса. Долго искали здание МВД.

    
Меня передали местным милиционерам, и тут произошло нечто странное. Я
опять оказался в дежурке, меня стали обыскивать, изъяли вещи и документы
— и отправили в камеру.

    
Я был в шоке. Я уже поверил в свою свободу — отношение сопровождавших
милиционеров окончательно убедило меня, что я отправляюсь в Москву.
    

Что происходит? Меня ведь освободили под подписку о невыезде.

    
— Покажи подписку!

    
Только тогда я осознал, что Чернявский не дал мне копию.



    
Меня закинули в довольно большую камеру.

    
Моим соседом оказался чеченский паренек лет восемнадцати. Его сдала в
милицию родная мать. Судя по всему, он вел веселый образ жизни: пил,
приходил поздно домой, и мать попросила российских милиционеров его
проучить. Парня забрали, обвинили в воровстве сапог на рынке — на войне
порой возникают такие безумные сюжеты. Присланные из российской
провинции милиционеры продолжают следовать привычным, отработанным
годами схемам: видимо, и такие кражи по инструкциям должны были
проходить в сводке происшествий, и вот они начинают «шить» первому
попавшемуся мальчишке кражу сапог. Кроме того, это и их бизнес — надо
предъявить любое обвинение, а потом можно потребовать у родственников
выкуп.

    
Парень очень страдал в заключении. Он сказал мне, что если бы ему
предложили выбрать какой-то жизненный минимум, то хватило бы маленького
дворика. Десять квадратных метров. Он бы сажал деревья и цветы и
спокойно жил в этом дворике всю жизнь, никуда не выходя. Он исходил
тоской, хотя в камере провел всего дней пять.

    
В отделении были либеральные порядки. Заключенных не били, более того —
чеченцы переговаривались друг с другом из разных камер, передавали
сигареты и еду. Мой сосед, узнав, что меня не кормили, попросил в
соседней камере пакет с гречневой кашей, и через дежурного нам его
передали.
    
Самым неприятным для чеченцев с их этическим пуризмом было ходить на
оправку в уличный сортир. У этого сортира не было стены, обращенной к
зданию милиции, так что все нужды приходилось справлять на виду у
большого количества людей. Менты тоже пользовались этим сортиром.

    
У
меня началась истерика. Я стал колотить в дверь и требовать, чтобы
пришел начальник отделения и объяснил мне, что происходит. Единственным
трезвым человеком во всем отделении был дежурный, седоватый майор.

    

Я сам не знаю. Придет начальник — все объяснит.

    
Действительно, через какое-то время приперся толстый пьяный мужик лет
пятидесяти. Он решительно ничего не понимал. Я сказал ему, что я
журналист, меня сегодня отпустили под подписку о невыезде и собирались
отправить в Москву. Судя по всему, его действительно не поставили в
известность. Выслушав меня, он стал спрашивать у дежурного, в чем дело.
Тот сказал, что тоже не знает. Единственное решение, которое в этих
обстоятельствах возникло у начальника, — перевести меня в другую камеру.
Не знаю, хотел ли он ухудшить или улучшить условия моего содержания,
думаю, он сам этого не понимал.

    
В камере, в которую меня перевели, сидел русский парень Игорь Любов. Он
жил в Гудермесе, принял ислам, не так давно женился. Забрали его, как он
сказал мне, за то, что он возвращался домой после комендантского часа.
Уже в Москве я вдруг наткнулся на его фотографию в газете. В заметке
говорилось, что он был членом банды, похищавшей в Дагестане российских
военнослужащих, а потом их продававшей. В заметке было много достоверно
выглядевших деталей: как девицы завлекали солдат, как потом заложников
связывали, бросали в машины… Хотя все это могло быть и выдумкой,
конечно.

    
Под утро к нам кинули чеченца лет сорока интеллигентного вида. Во время
зачистки у него дома обнаружили камуфляжную форму. Когда один из солдат
попытался выйти в другую комнату, он хотел пойти за ним, чтобы не
допустить кражи, которыми обычно промышляют военные. Его не пустили,
завязался спор, и кончилось все арестом.

    
— Я не скрываю, что воевал в первую войну. А сейчас воевать не хочу.

    
Но
все было бесполезно.

    
Он очень удивился, увидев меня в камере. Сказал, что вчера вечером видел
по телевизору помощника Путина Сергея Ястржембского, который говорил,
что меня должны в ближайшее время доставить в Москву спецсамолетом.



    
В десять утра мне скомандовали: «На выход с вещами!»

    
Вернули изъятое, вывели во двор. Там стояло три машины —
автозак-таблетка и две «Волги», много народу. Я спросил у омоновцев,
сажавших меня в автозак: куда меня везут, не в Моздок ли? Они сами не
знали, стали спрашивать еще у кого-то, но так ничего и не выяснили.

    
Наш
кортеж двинулся. Ехали мы примерно час. Я пытался понять, куда мы едем,
но в зарешеченное окно ничего разглядеть не мог.
    
Остановились посреди дороги в пустынной местности. Открылась дверь,
подошел молодой парень с видеокамерой в руках. На лице — скользкая
ухмылка. Ни слова не говоря, начал меня снимать. Я как раз в этот момент
надевал носки.

    
— Выключи камеру! — сказал я ему.

    
— Вы подписали заявление об обмене. Мы собираемся вас обменять в
соответствии с вашим желанием.
    
— Я не давал согласия на такой обмен! Меня вчера освободили под подписку
о невыезде, а потом еще сутки продержали под стражей. Я хочу, чтобы
виновные понесли наказание. Во-вторых, мне нужно связаться с семьей,
успокоить родных. В-третьих, мне нужно прийти в себя после Чернокозова. И
в-четвертых — такой обмен возможен только в условиях гласности, чтобы
присутствовали журналисты и было понятно, что все происходит легально.
    

Тебя бы вообще никуда не выпустили, если бы не этот обмен, — сказал
какой-то человек.

    
— Меня это не волнует. Это акт насилия. Конечно, я вынужден подчиниться:
вы с оружием, у меня никаких «аргументов» против оружия нет. Но имейте в
виду, что на такой обмен я согласия не давал, не даю и давать не
собираюсь.

    
Но все было бессмысленно. Меня вывели из машины. Дорога, стоит «уазик»,
вокруг вооруженные люди…
    
С другой стороны подъезжает «Волга». Из нее выводят двух ребят в
гражданской одежде.

    
— Вот привезли солдат. Иди на ту сторону.



    
Потом журналист Вячеслав Измайлов пытался выяснить, что это были за
солдаты. Сначала чиновники утверждали, что освобожденных было двое,
потом — трое, потом — пятеро… Менялись цифры и фамилии. Измайлов
пытался найти тех солдат, имена которых назывались с самого начала, и не
нашел. Их не было в списке обмененных. Очевидно, что их просто одолжили
для этой инсценировки в ближайшей воинской части. Потом, когда
выяснилось, что этих солдат никто реально не обменивал, попытались найти
людей, действительно бывших в плену. Называлось имя капитана Андрея
Астраницы. Но Измайлов обнаружил, что его освободили гораздо раньше и не
обменяли, а выкупили. Еще одного офицера он попытался найти — и
выяснил, что тот был выкуплен при совсем других обстоятельствах.

    
Неразбериха была страшная. Чиновники опровергали друг друга. На самом
деле существует официальная, очень сложная процедура обмена, которую
утверждают комиссия при президенте и российский парламент. Потом
председатель этой комиссии говорил Измайлову, что никогда в жизни они не
дали бы санкции на такой обмен.
    

    
Но в тот момент у меня не было никаких сомнений, что меня на самом деле
обменивают и что эти солдаты действительно находились в плену у
чеченцев.
    
Я решил, что меня забирает Атгериев. Я даже спросил у человека,
возглавлявшего группу, которая меня привезла:

    
— Но ведь Атгериев гарантировал мое немедленное освобождение сразу после
этого обмена. Могу ли я чисто формально пройти на ту сторону, а потом
развернуться обратно?

    
Мужик только криво ухмыльнулся:

    
— Ну, попробуй.

    
Всех, кто видел по телевизору кадры «обмена», поразило, что человек в
маске, будто бы из отряда Атгериева, грубо схватил меня за руку. В этом
жесте не было ни малейшего дружелюбия, похоже скорее на типичный
полицейский захват. Я, впрочем, тогда отнес это на счет специфики
обстоятельств: эмоциональная встреча враждующих сторон. Был и другой
неприятный момент, когда этот человек ни с того ни с сего закричал:

    

Мы своих людей в беде не оставляем!

    
Эта фраза безупречно вписывалась в обвинительную логику в духе
пресловутого заявления Росинформцентра.
    
Впрочем, существования сложного сценария, разработанного в Москве, я
тогда еще не предполагал. Теперь понятно, что они всё могли бы сделать
гораздо проще: раз уж получилось сыграть на моих чувствах и выудить из
меня согласие на обмен, то можно было бы и дальше использовать тот же
прием и организовать все публично. Зачем нужно было действовать
по-крысиному — засовывать меня в отделение милиции, а потом фактически
сорвать весь замысел постановки? Ведь на видеопленке ясно было видно,
что я не испытываю ни малейшего желания участвовать в этом обмене. И
человек, схвативший меня клещами за предплечье, всем бросился в глаза, и
явно недружелюбные лица… Все это выглядело отвратительно. Спектакль
без труда можно было разыграть гораздо элегантнее.

    
Я сел в машину. Там находились три человека: один с открытым лицом, двое
— в масках. Меня поразило, что они не снимают масок. В моем
представлении большой необходимости скрывать лица не было. Мне тоже
натянули на лицо черную вязаную шапку.
    
Чеченцы сказали, что Атгериев дал указание меня освободить. Я попытался
объяснить, что меня освобождать не надо, я уже выпущен под подписку о
невыезде.

    
Веселый дурак, сидевший впереди, обернулся:

    
— Может, бабу хочешь?

    
Потом какой-то безумный чиновник говорил журналистам, что есть сведения о
том, что Бабицкий живет в деревне с чеченской женщиной.
    
По дороге спектакль продолжался. Я спросил, не боятся ли они, что
военный вертолет может расстрелять машину.

    
— Не боимся: у нас есть еще один заложник, которого мы освободим, как
только довезем тебя до места. Пусть эти суки попробуют за нами
увязаться.
    

    
Ехали мы около часа. Я был уверен, что скоро увижусь с Атгериевым, все
станет понятно, я придумаю, как добраться до Ингушетии, и на этом моя
эпопея закончится.

    
Ни с того ни с сего человек в маске, сидевший на переднем сиденье,
спросил меня, знаю ли я что-то об Адаме Дениеве — лидере пророссийского
движения «Адамалла».

    
— Говорят, он человек не совсем нормальный, — сказал я. — К тому же он
сотрудничает с российскими властями.

    
Они, судя по всему, обиделись и стали убеждать меня, что Дениев —
человек, заслуживающий уважения, и единственный в Чечне, кто указывает
верный путь. Я не стал возражать: ссориться с ними было незачем. Меня
этот разговор удивил, но тогда я не придал ему значения.

    
Мы приехали в какое-то село. Парень, сидевший впереди, сказал, что
некоторое время мне нужно будет побыть в подвале. Они свяжутся с
Атгериевым, идти к нему в горы придется через участок, где идут бои, и
мне нужно два-три дня подождать.

    
Среди чеченцев я обычно чувствовал себя уверенно. У меня было множество
знакомых. В Чечне многие слушают «Свободу», и моя фамилия, голос
известны большинству чеченцев. Мне всегда очень просто было
устанавливать с ними контакт. Тут же ситуация была совершенно
непривычной. Мне сказали: кругом полно стукачей, есть опасность, что
если кто-то сообщит российским военным, меня могут попытаться забрать из
села. Не было угроз, но не было и сочувствия.
    
Я с самого начала очень боялся оказаться заложником. Страшнее всего —
превратиться в вещь, с которой можно сделать все что угодно.
    
Мы въехали во двор какого-то дома. Меня быстро вывели из машины и
провели в подвал.

    
Мы остались вдвоем с человеком, который схватил меня за руку во время
обмена. Он снял шапку. Невысокий чеченец лет сорока. Сказал, что его
зовут Руслан. Мне сразу бросились в глаза его маленькие, женские руки и
большая седая борода. Борода — деталь внешности, которая отчасти
говорила о его принадлежности к сопротивлению. Чеченцы, бывающие на
территории, контролируемой российскими войсками, обычно сбривали бороду,
поскольку федералы считали ее признаком нелояльности.

    
Между теми, кто воюет в Чечне, обычно складываются особые отношения —
подчеркнутое уважение друг к другу. Это вполне понятно: если завтра
придется предстать перед Аллахом, лучше явиться к нему не с матерной
руганью на устах, а со словами вежливости.

    
Зная это, я удивился поведению Руслана. Он стал недоброжелательно
отзываться о людях, которые меня привезли. Потом встал и помочился в
углу подвала. У чеченцев есть особое уважение к чужому жилищу, и такие
вольности им не свойственны.

    
Мы просидели с ним в подвале часов пять. Руслан рассказал, что воевал в
прошлую войну, жил в поселке Мичурина, был дружен с полевым командиром
Гелаевым, даже летал с ним на тренировки в пакистанские лагеря. Он очень
жаловался на ваххабитов, говорил, что из-за них война и началась.
Вспоминал, как рано утром в Грозном, когда еще все спали, на улице
раздавался мерный топот и становился все слышнее: это маршировали
ваххабитские отряды. Он говорил, что зря продолжает воевать, в то время
как многие командиры теперь не воюют, потому что разочарованы в
Масхадове и считают ваххабитов врагами Чечни и виновниками новой войны:

    

Если бы Басаев сложил голову в Дагестане, нам было бы гораздо легче.
Зачем он вернулся и привел с собой российские войска?
    
Руслан принес керосиновую лампу. Подвал, в котором мы находились, был
забит кипами брошюр Хомейни. Многие из них даже были не распакованы —
тысячи брошюр на русском языке.

Московская хроника


    
«За Бабицкого вооруженные боевики вернули трех российских военнослужащих
— это господин Заварзин, Дмитриев и Васильев. Обмен произошел на одной
из дорог между Аргуном и Шали».
(Из заявления помощника президента
России Сергея Ястржембского).



    
«Бабицкий — не Шварцнеггер, Бабицкий — не банкир. Ценили его за
информацию, значит, информация, которую давал Бабицкий, наверное, не
всегда была объективной, мягко говоря. Я бы и десять Бабицких обменял на
одного солдата, если бы просили чеченцы».
(Из интервью министра
обороны России Игоря Сергеева телеканалу ОРТ).



    
«В результате Андрей оказался в той среде, которая ему люба, а мы
возвратили трех наших солдат. И если бы не этот случай, то мы все равно
освободили бы их».
(Из интервью первого заместителя начальника
Генштаба России Валерия Манилова телеканалу РТР).
    


    
«Господин Бабицкий дал письменные пояснения о том, что он хочет быть
вместе с представителями незаконных вооруженных формирований. С точки
зрения сохранения жизни наших военнослужащих, я думаю, это вполне
разумный и трезвый подход».
(Из интервью министра внутренних дел
России Владимира Рушайло телеканалу РТР).
    


    
«Федеральная служба безопасности не возбуждала уголовное дело, не
задерживала Андрея Бабицкого, не имела отношения к его содержанию и к
тому, что произошло после».
(Из интервью Александра Здановича,
начальника Центра общественных связей ФСБ, телеканалу НТВ).



    
«Боюсь, никакого реального обмена Бабицкого на боевиков не было и тем
более не было реального желания Бабицкого. Нам показывают какой-то
документ, подписанный им, как будто мы вернулись во времена Берии, когда
собственноручное признание было царицей улик».
(Из интервью бывшего
заместителя главы администрации президента России Евгения Савостьянова
радиостанции «Эхо Москвы»).



    
«Это действие я могу охарактеризовать только тремя словами: подлость,
глупость и беззаконие. Парадокс и глупость этого дела состоят в том, что
таким образом власти фактически признают чеченскую сторону отдельным
государственным образованием».
(Из интервью лидера партии «Яблоко»,
бывшего посла России в США Владимира Лукина радиостанции «Эхо Москвы»).



    
«В той мере, в которой это будет возможно, будем стараться оказать
содействие спасению жизни этой заблудшей овцы».
(Из интервью
замначальника Генштаба Валерия Манилова телеканалу ТВЦ).



    
«Если руководитель защитников отечества маршал Сергеев считает возможным
сдавать в руки жестокого и кровожадного противника плохих, с его точки
зрения, граждан или в чем-то перед ним провинившихся людей, то это уже
не глупость, а фашизм».
(Из комментария главного редактора газеты
«Сегодня» Михаила Бергера радиостанции «Эхо Москвы»).


    
«Даже если бы это было возможно, например, на государственном уровне, я
бы категорически отказался от такого обмена, потому что это позор».
(Из
интервью президента Чечни Аслана Масхадова радио «Свобода»).



    
«Тем лицам, которые преследуются в уголовном порядке и преследуются
вооруженными силами России, выдача человека невозможна. Не подходит сюда
и аналогия с тем, что Бабицкий выдается как военнопленный, поскольку на
территории России нет вооруженного конфликта с представителями других
государств».
(Из интервью бывшего генпрокурора России Валентина
Степанкова телеканалу НТВ).



    
«В течение недели власти врут относительно судьбы журналиста
радиостанции «Свобода» Андрея Бабицкого. Сомнения вызывает каждая
деталь, связанная с обменом, задержанием и местонахождением Бабицкого.
Ответственность за жизнь Бабицкого целиком и полностью лежит на тех, кто
передал его в руки неизвестных людей в масках, и лично на Владимире
Путине».

(Из заявления группы российских и иностранных журналистов).



    
«Это вопрос частный, который не может возводиться в ранг национальной
политики. Это уже не первый случай, когда создается впечатление, что
есть некоторые на Западе, я уж не знаю, как их назвать — коллеги,
партнеры, — которые так и ждут, за что вот ухватиться, чтобы сразу
вокруг этого раздуть какую-то кампанию». (Из выступления министра
иностранных дел России Игоря Иванова в Государственной Думе).


    
«И еще два российских военнослужащих отпущены из чеченского плена
полевыми командирами за корреспондента радио «Свобода» Андрея Бабицкого.
Речь идет об офицере морской пехоты Андрее Астранице и лейтенанте
Александре Казакове. Они отпущены в соответствии с желанием журналиста
Бабицкого возвратиться к полевым командирам».
(Сообщение
радиостанции «Юность»).


    
«В своем заявлении о якобы добровольном обмене Бабицкий написал, что не
чувствует за собой вины и хочет оказать содействие Комиссии по
освобождению насильственно удерживаемых военнослужащих при президенте
России. Вчера корреспондент «Коммерсанта» дозвонился до представителей
этой комиссии, которые заявили, что никакого отношения ни к Бабицкому,
ни к обмену не имеют. Неизвестна комиссии и судьба солдат, которых за
него отдали. Представители Союза комитетов солдатских матерей России
высказались по этому поводу еще жестче: «Когда освобождают пленных
солдат, мы тут же получаем из Комиссии по военнопленным или Минобороны
исчерпывающую информацию: откуда они были призваны, в какой части
служили и при каких обстоятельствах попали в плен. А сейчас даже не
можем узнать имен солдат, чтобы сверить их с нашими списками. Военные
назвали нам номер части, в которой, по их данным, служил рядовой
Васильев. Но этой военной части не оказалось».
(«Коммерсант-Дейли»).
    

Был уже поздний вечер. Я понял, что сегодня Атгериева не увижу.
    
Вернулись люди, уехавшие на «Волге», и привели с собой двух молодых
парней. Руслан сказал, что это мои охранники.
    
— Все будет в порядке, к ваххабитам ты не попадешь. Ничего не бойся. А я
пойду к Атгериеву, выясню, что делать дальше и как переправить тебя в
безопасное место.

    
Я сказал, что безопасное место для меня — Ингушетия и я ничего не боюсь,
главное — поскорее выбраться из Чечни.

    
Мы поднялись в дом, довольно богатый. Меня поместили в боковом крыле:
две большие комнаты и длинный коридор. В комнате, куда меня привели,
была разобрана мебель. Шкафы разобрали специально, чтобы их не украли
российские военнослужащие во время «зачистки». Одна кровать, и почти
посередине комнаты — газовая плита, чеченцы называют их «прометейками».
Охранники потом объяснили мне, что у одного из старейшин (теперь я
понимаю, что, видимо, речь шла об Адаме Дениеве) хорошие отношения с
федералами и здесь с самого начала войны не отключали газ.

    
Рядом с нашей комнатой была еще одна — молитвенная: ковер на полу и
Коран на полочке. Она была постоянно закрыта. Чешской журналистке Петре
Прохазковой потом рассказывали, что у Дениева в селе Автуры три дома.
Тот, в котором держали меня, Дениев отдал своей сестре — беженке из
Грозного. Действительно, в соседнем крыле дома жили женщина с дочерью.
Уже в Москве я узнал, что это сестра Адама Дениева Петимат.
    
Принесли три матраса — мне и охранникам. Руслан забрал у меня документы и
сказал, что сделает фальшивые.
    
Первые два дня у меня не было чувства страха, я хотел только, чтобы
поскорее вернулся Руслан от Атгериева. У меня было ощущение, что я попал
в руки какой-то промежуточной группе, которая не уполномочена решать
мою судьбу.

    
Ребята-охранники Муслим и Хусейн были уверены, что они здесь всего на
несколько дней. Муслим — полный высокий парень, Хусейн — поджарый,
спортивного вида. Обычные деревенские ребята, работали в России
охранниками, с началом войны вернулись в Чечню. Они сказали мне, что
должны оберегать меня от соседей, чтобы те меня не выдали. Выходить на
улицу в туалет мне разрешали только в сумерках, для малой нужды в
комнате были пластиковые бутылки.
    
Село Автуры (название села от меня скрывали) в то время еще не было
занято российскими войсками. Там оставались ополченцы и молодые
ваххабиты. Окраины бомбили, слышна была перестрелка. Охранники говорили,
что в начале войны при бомбежке села погибло больше сорока человек. А
когда я находился в Автурах, снаряд попал в один из окраинных домов.
Погибла женщина, мать двоих детей.

    
Днем над селом низко летали вертолеты. Как сказали мне Муслим и Хусейн,
старейшины договорились с оставшимися боевиками, что те не будут
обстреливать вертолеты и российские позиции, чтобы не вызывать ответный
огонь по селу.

    
Любопытно, что в эти дни федералы не выпускали из Автуров мужчин.
Существовало нечто вроде блокады. Пачку сигарет, стоившую в Шалях или
Аргуне 5 рублей, здесь продавали за 25. Разрешали выходить только
женщинам — пешком. Больше всего я опасался, что в село могут войти
войска и нам не удастся вовремя уйти. Нет ничего хуже, чем оказаться в
селе, в котором проводится «зачистка»: убивают всех подряд, и не станут
разбираться, журналист ты или нет. Но Хусейн заверил меня, что пути
отхода есть.
    
— Уйдем огородами, — сказал он.

Глава 6




FacebookTwitterGoogleVkontakteOdnoklassniki


Добавить комментарий

Войти с аккаунтом:



Группа ВКонтакте